Штык в недоумении молчал. Если эта шишка говорит, что сегодня последний день его в заключении, то почему его держат на пыточном столе? А что, если... Узник похолодел. Умирать он не хотел.
— Что от меня нужно? Они требовали, чтобы я признался в убийствах, которые грозили мне пожизненным. Я не пошёл на это, как бы ни пытали.
— Больше ничего не нужно. Проехали. Я просто потренирую на тебе свою волю к Власти и принесу тебя в Жертву.
— Это как? — в голосе Штыка отчетливо послышался панический страх.
— А вот так, — злорадно произнес Влад, взял резиновую дубинку и принялся наотмашь лупить привязанного узника по всему телу. Тот истошно заорал.
— Это только начало. Сейчас пойдет электротерапия...
Около получаса Скворцов жалил Штыка электрошокерами. Наконец, решил передохнуть. Дал понюхать нашатырь.
— Что тебе надо? — прохрипел заключенный.
— Я же говорю — ничего. Просто так... — сказал заместитель начальника КОКСа.
— Ты что, в натуре, маньяк?
— Не больше, чем ты. Только, повторяю, у тебя власти нет, а у меня есть. Поэтому я настоящий фашист, а ты клоун ряженый. Тебе это в самый первый раз дали понять, предупредили, как полагается, — когда ты заявился на дискуссию и начал зиговать, мы тебя посадили по заявлению Увалова. Который, кстати, скоро новым президентом станет. Но ты до этого не доживешь. Всё, отдохнул? Продолжим.
Влад взял аппарат связи и деловито прикрепил провода там, где больнее всего.
— Кому-то командовать судьбами, кому-то лежать под пыткой, — нараспев произнес он, переиначивая советскую рок-оперу о пиночетовском перевороте.
И начал пускать ток. От диких мучений Штык хрипел, кричал, дергался, отчаянно вращал головой и бил ею об стол, крошил зубы. Время от времени разражался ругательствами. На губах у него выступила кровавая пена, глаза выпучились.
Если к Смирнову, которого при нем пытали в феврале в лефортовском СИЗО, Беляков-младший испытывал какое-то подобие уважения, хотя бы потому, что тот является человеком идеи и готов пожертвовать собой ради нее, то по отношению к Штыку генерал-лейтенант чувствовал лишь презрение, брезгливость. Поэтому Ивана он, если можно так выразиться, в значительной мере щадил, скорее просто наказывая за дерзость, нежели расправляясь... тот апрельский срыв по пьянке не в счет... — а этого неонациста можно было терзать безо всяких ограничений. До самой смерти...
Это продолжалось несколько часов — уже прошло обеденное время, а Влад собственноручно пытал и пытал заключенного, войдя в раж, напрочь забыв о еде. По всему телу узника выступили многочисленные страшные гематомы и кровоподтеки.
С каждым часом Штык слабел, его дыхание становилось прерывистым. Скворцов время от времени бросал аппарат связи, брал в руки дубинку и колотил заключенного по конечностям, по груди и животу, ниже живота... Для разнообразия «поддавал» шокерами. Душил пакетами. Вырвал несколько ногтей на руках и ногах. Вводил палочки в уши и давил — из обоих отверстий выступила кровь. Изрезал ножом шею и руки.
Запев Гимн, Беляков-младший взял статуэтку Экселенца, обмакнул острия рогов и стрелы в ране на шее, нацедил крови из разрезов в чашу. Пальцем, испачканным в крови, помазал глаза и губы Высшего Отца.
Наконец, когда Штык уже окончательно обмяк, Влад задушил его шнурком.
Постоял немного у стола, на котором лежало бездыханное тело — буквально всё, как говорится, в синем и черном.
Потом переоделся, аккуратно сложил эсэсовскую форму и статуэтку в сумку, после чего вызвал охрану и начальство.
— Инсценировать самоубийство. Подготовить предсмертные записки. Подготовить заключение эксперта.
— Есть.
— Всё. Я в Москву. Дальнейшие детали — в рабочем порядке.
— Понятно.
Генерал-лейтенант вышел из здания, сел в лимузин и приказал ехать в аэропорт.
Засверкала мигалка, завыла сирена.
Сегодня к ночи он будет уже у себя в Соснах. Около недели поработает в Москве.
А потом — на Лазурный берег, снова приятно провести время с графиней Сильвией. Поиграть в казино в Монте-Карло. В Ницце у Саммерфилдов своя вилла. И там же сейчас их яхта — не такая, конечно, огромная, как «Затмение», но тоже вполне достойная.