Подполковник КОКСа поднялся с кровати. Принял ванну, позавтракал. Посмотрел, что происходит в мире.
И спустился в подвальную лабораторию.
Открыл один из сейфов. Долго смотрел туда.
Внутри стояла маленькая пластиковая емкость, замаскированная под компактный санитайзер. Если надавить, то капля бесцветного гелеобразного вещества, пахнущего спиртом, окажется на ладони. Самый обычный, очень даже актуальный в эту странную «пандемию», карманный предмет. Не вызывающий ни у кого ни малейшего подозрения.
Но, помимо санитайзера, там было и «активное вещество», разработанное лично Жаровым. Талантливым химиком-фармацевтом. Непризнанным гением.
«Активное вещество», генеральное испытание которого подполковник провел двадцатого октября. Не особо, как говорится, «рефлексируя» по этому поводу.
И провел исключительно плодотворно — ведь требуемый результат был достигнут буквально на следующий же день.
Да, это успех.
А что дальше?
Хороший вопрос.
Да, странный сон сегодня ему снился. Вообще, в пару последних месяцев что-то такое начало происходить. То причудливые образы «вплетаются» ему в сознание. То возникают какие-то странные, неочевидные мысли.
Нервы, конечно, совсем расшатаны. Надо что-то попринимать. Хотя внутреннего ослабления психики вроде еще нет. Есть только то, что обусловлено чисто внешними факторами. Той нежданной катастрофой, которая произошла еще зимой, в начале года.
Но в чем смысл его, Жарова, дальнейшей жизни? В чем миссия?
Он — у разбитого корыта. Хоть материально и обеспечен. До конца дней своих.
Но — нет предназначения.
Или пока нет?
Значит, надо искать.
Вокруг — один тлен.
Распад.
Смерть.
Запустение.
Пожирание.
Разрушение.
И — безмолвие во тьме.
Как в этом странном сновидении.
А не в том ли миссия подполковника-неудачника, что суждено ему стать своего рода ангелом смерти? Или санитаром — если угодно.
Поживем — увидим. Надо разобраться в самом себе и в том, что вокруг.
Да... Надо разобраться...
— «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой»... Конечно, это слова не Черчилля, это ему приписали, но ведь по сути-то верно... — сказал Иван.
— Ну, да, я всегда его уважал. Правда, не совсем за то... Ну, ты помнишь, — отозвался Гена. — Я теперь понял, что главное — это социальное устройство, а не державная мощь. Благодаря тебе.
— Ну, да, — согласился Денис. — Великий человек, без преувеличения, который не о себе заботился, а обо всем народе. Я тоже не так о нем думал...
— Мой дед очень уважал его. Говорил, что клоун и ничтожество Хрущев оклеветал его, — добавил Рахим.
— А знаешь, кстати, как он говорил о таджиках? — произнес Смирнов. — Вот, послушай, почитаю... «Таджики — это особый народ. Это не узбеки, не казахи, не киргизы, это — таджики, самый древний народ Средней Азии. Таджик — это значит носитель короны, так их называли иранцы, и таджики оправдали это название... Таджики — это особый народ, с древней большой культурой, и в наших советских условиях им принадлежит большая будущность. И помочь им в этом должен весь Советский Союз».
— Надо же... Светлая ему память... — произнес Эргашев.
— Его обвиняли в диктатуре... — сказал Иван. — Но ведь то, что он требовал, порой довольно жестко, было нужно не ему лично, а всей стране в целом... Величие и трагедия вождя, которого славили только при жизни. Сразу после смерти его соратнички, до него так и не доросшие, начали кучковаться по личным аппаратным интересам, грызться между собой. Обрубили сразу же многие его великие начинания. Поклонились Западу. Всё он сделал при жизни для военных, экономических и технических побед СССР, кроме одного — не обеспечил преемственность. Индивидуально или коллективно. Не создал свое продолжение. Возможно, должен был быть еще один высший орган, блюстительный, носитель смысла и идеи, не чисто директивный. После его смерти блюстительная власть фактически исчезла, осталась только директивная, олицетворяемая номенклатурой, которая уже обрела собственный интерес, пока еще не антагонистичный народу, но собственный. Эта директивная власть до поры до времени формально соблюдала идеологические требования и по инерции, затянувшейся на десятилетия, сохраняла общество в бесклассовом состоянии. Но раковая опухоль зрела. Враги как раз, похоже, сумели создать такой механизм... вижу по косвенным признакам... История так распорядилась, что лишь он, главный архитектор советского государства, был реальным гарантом и блюстителем власти народа. Оставил после себя только стоптанные сапоги и латаную шинель... А из личных средств, из солидных гонораров за работы формировал премиальный фонд и награждал лучших деятелей страны.