— Власть! Власть! Власть! — произнес, смакуя это слово, генерал-лейтенант. — И она — в наших с тобою руках...
Отец и сын расслабленно сидели и смотрели, как на шесте немного поодаль извивается под негромкую музыку нагая Катя-лоли.
Беляков-старший, заглушая тихую мелодию, вдруг затянул:
Сын начал подпевать:
— Нет! Нет! — вдруг вскричал Влад. — Это мы, это мы сидим в кабинетах! Это к нам ведут девочек! Их девочек! И мы их имеем! Мы! Ха-ха-ха! Благодаря Ордену! Благодаря тебе, отец! За тебя, папа! С днем рождения, товарищ генерал армии!
— Спасибо! — сказал начальник КОКСа. — Ты прав, сынок! Это наша власть, мы потомки красных чекистов, взявшие себе ценности дворян и белых. Но мы потомки победителей — и потому, хоть мы и новые дворяне, мы непобедимы в принципе. Наша власть над этой страной вечна! Это наша Россия, такая же, как во времена Николая Второго! Сильная власть, с могущественными владетелями! Против нас вякают, будто мы опускаем мощь страны. А зачем мощь, если высшим людям с нее ничего не перепадает, если им не достается роскошь и власть над биомассой? Но с этой Россией — полный порядок! Мы — ее хозяева! И у нас есть всё! Так было — и так будет во веки веков!
— Да! Да! Да! — допив бокал элитного вина и вскочив, воскликнул лорд Старлинг.
— Мы железной рукой установили в России такой строй, при котором ни у кого не возникнет даже мысли о том, чтобы ослушаться власть. И даже не власть, а вообще представителя владетельной силы, если он что-то потребует от простейшего. У нас такой строй, при котором каждый бесправный бедняк скорее сдохнет с голоду, покончит с собой — но у него даже мысли не возникнет поднять свою грязную руку на господина! Даже если тот, скажем, убьет его ребенка. Каждый простейший безоговорочно признаёт и принимает власть высших людей над собой, их право решать судьбу его детей. Это и есть власть, и это залог стабильности государства! Нашего с тобой государства!
— Отлично сказано, отец!.. Кстати, у меня для тебя как раз подарок.
Отошел в свою спальню, принес два тюка и один из них положил к ногам отца.
— Раскрывай! — с улыбкой сказал Влад.
В тюке оказалось полное облачение рейхсфюрера СС.
— Вот как? — сказал отец.
— Да! Наши свадебные наряды! Этот мундир будет тебе к лицу.
Начальник КОКСа переоделся прямо там же. Мундир сидел на нем идеально.
Беляков-старший прошелся, приосанившись и чеканя шаг, перед большим зеркалом.
— А что? Неплохо, — сказал он.
— Прекрасно! Прекрасно! — воскликнул Влад. — Как раз для тебя!
Развернул второй тюк — там был упакован его собственный мундир группенфюрера. Быстро переоделся сам.
— Хайль Гитлер! — щелкнув каблуками, вскинул руку Влад.
Отец в ответ кинул «малую зигу» — на это имели право только высшие бонзы рейха.
После этого Беляковы вновь уселись в кресла, продолжив пить вино.
— Слушай, пап... Это же прекрасно. Фашизм победил. Мы должны это провозгласить открыто.
— Согласен. Фашистская диктатура — единственно верное средство осуществления власти. И мы будем действовать именно так.
— Да! Да! — возбужденно воскликнул Влад. — Возродился глобальный Рейх! И мы, Россия, его часть! Выпьем за это!
Они чокнулись бокалами.
— Скоро двадцатое апреля. То есть очередная вечеринка «Детей Молний». Мы ждем тебя, мой рейхсфюрер!
— Хорошо, приду. Я принимаю эту идеологию, только так и надо!
Беляковы весело рассмеялись.
— Не нравится мне Белоруссия... — протянул генерал армии, переменив тему.
— А кому она нравится? Только простейшим. Но нас не заботят их предпочтения...
— Я в том смысле, что подозрительно мало настоящих разведданных идет оттуда. После событий, когда Лукашенко многих почистил, практически нет «кротов», а те, что есть, могут вести двойную игру. У меня всё больше и больше складывается ощущение, что тамошний строй — не просто продукт проявления воли отдельно взятого идеалиста.
— А что?
— Грибница, что ли... Как наш Орден, только наоборот. Понимаешь, дело, скорее всего, не столько лично в Лукашенко, сколько в том, что там — некое продолжение «машеровской номенклатуры». Которую он ткал в последние годы жизни. Перед Устранением этот конспиратор, подпольщик, партизан кое-что всё же успел, как я вижу.