Один из них, высокий, в очках, с планшетом в руках, рявкнул:
— Schneller! Die Schale des Perun muss hier sein!
Слова ударили куда‑то в грудь. Перун. Они тоже знали. Ahnenerbe. Я слышал это слово от пленных и от политрука, который любил страшные истории. Нацистские фанатики, копающиеся в костях богов. Им мало было земли и нефти, им подавай ещё и чужие мифы.
Я наблюдал, как они наконец вытащили что‑то из земли. Чаша. Не деревянная и не металлическая — что‑то среднее. Гладкая, как кость, отшлифованная временем, но с тёмными прожилками, похожими на застывшие молнии. В лунном свете казалось, что руны на ней шевелятся, складываются в незнакомые слова. Размером с солдатский котелок, но по ощущениям — тяжелее мира.
Главарь‑доктор набрал воды из полыньи в Дону. Вода парила на морозе, казалась живой. Он поднял чашу, прошептал что‑то по‑немецки, я уловил лишь «Macht» и «Sieg». Сила и победа. Всё у них про одно. Я вдруг ясно понял: если он сейчас допьёт — будет хуже. Нам, всем. Не потому что я верил в сказки, а потому что мир уже слишком сошёл с ума, чтобы рисковать ещё и этим.
Я выдохнул, прижал приклад к плечу. Винтовка казалась продолжением руки. Прицелился не в него даже — в чашу. Палец дёрнулся сам. Хлопок, отдача в плечо — и мир взорвался синим светом. Пуля врезалась в чашу, и та вспыхнула, как маленькая молния. Один эсэсовец завыл, будто его вывернули наизнанку, форма задымила, кожа на лице закипела.
Началась беготня. Они кричали, стреляли, но их выстрелы были неправильные — с треском, с искрами, как будто сама гроза вырывалась из стволов. Я не стал разбираться. Рванул вперёд, сквозь дым и крики, прыгнул в раскоп. Чаша лежала на земле, дрожала, как живое существо. Я схватил её, и она обожгла ладони странным холодным жаром.
«Беги, Иван, потом разберёмся», — сказал я себе.
Я бросился в лес. Ветви били по лицу, снег летел в глаза, дышать стало больно и трудно. За спиной слышались крики по‑немецки, но шаги глохли в гуле крови в ушах. Иногда казалось, что за мной гонится не пятеро людей, а весь этот старый холм, оживший и разъярённый. Нога горела, каждый шаг отдавался огнём в бедре, но остановиться означало лечь в снег и больше никогда не подняться.
Лес, к счастью, принял меня. Деревья стали плотнее, тьма — гуще. Я петлял, ориентируясь почти на ощупь, пока наконец не увидел сквозь стволы тёмный силуэт — избушка. Маленькая, ветхая, с просевшей крышей. Таких на фронте было много — пустые домики, как выброшенные скорлупки.
Я ввалился внутрь, прикрыв за собой дверь, как будто это могло остановить любую беду. В нос ударил запах старины, сырости и чего‑то сладкого, давно ушедшего. На полу валялись детские игрушки — деревянная лошадка с отломанной ногой, тряпичная кукла без глаза. Чужое счастье, разбитое задолго до моего появления. Я сполз по стене, прижимая к себе чашу и винтовку, и какое‑то время просто сидел, слушая собственное дыхание.
Руки тряслись. Я достал флягу, налил в чашу воды — той самой, речной, живой. И вдруг понял, что делаю ровно то, о чём дед рассказывал, смеясь. «Налей речной воды, выпей и попроси». Тогда это были сказки. Теперь — единственный вариант. Перед глазами всплыл Смоленск в огне: мамка падает у крыльца, снарядный вой, Маша тянет ко мне руки.
— Перун… если ты есть… — хрипло выговорил я. — Если дед не совсем брехун был…
Я поднёс чашу к губам и выпил. Вода была ледяной и одновременно горячей, как фронтовая правда. Вкус грозы, железа и чего‑то ещё, древнего, как сам страх. Гром ударил не снаружи — внутри. Череп стал тесен, изба вздрогнула, стены заходили ходуном.
Передо мной стоял он. Или то, что мой мозг был согласен принять за него. Великан в шкурах, топор, от которого сыпались искры, глаза — два провала, где крутились молнии.
— Смертный, — прогремел голос сразу в голове и в груди. — Одно желание. Цена — твоя правда. Говори. Тени у порога.
Душу рвало. Я мог сказать: «Убей их всех». Мог попросить: «Дай Победу». Мог прошептать: «Верни Маму и Машу». Любое слово казалось либо слишком мелким, либо слишком большим.
— Пусть эти… рунные… — язык заплетался, но я выговорил, — сгинут с земли русской. Чтобы не топтали её своими сапогами. А мне… дай увидеть свет после тьмы. Не для славы. Просто… дожить.
Перун, или тот, кто стоял передо мной, усмехнулся.
— Дерзко просишь, малый. Берёшь больше, чем положено. Но в тебе есть огонь. Бери. Но помни: миры переплетены, и ворожба не бывает бесследной.