— Рад видеть вас, навигатор, — произнес Таддеуш. — Мне приятно, что вы согласились присоединиться ко мне.
— Ваше приглашение стало для меня сюрпризом, господин, — улыбнулся навигатор. — Я не слишком привык к неформальному общению. Надеюсь, что не окажусь для вас неприятной компанией.
— Вовсе нет, — ответил Таддеуш, постаравшись улыбнуться как можно дружелюбнее. — Нашу Галактику населяют триллионы людей, так что будет вполне логично, если вы поболтаете хотя бы с одним из них. Может быть, амасека? Если вы, конечно, не на службе.
Он извлек из шкафчика графин и бокалы.
Навигатор принял из его рук выдержанный, густой амасек, который Великий Инквизитор Колго наверняка импортировал по невообразимой для Таддеуша цене. Навигатор осторожно пригубил напиток и, казалось, оценил его.
Таддеуш окинул взглядом звездное пространство.
— Скажите, что вы там видите? — спросил он. — Когда вы в варпе, оно хоть капельку похоже на это?
Инквизитор шел на риск. Навигаторы редко заговаривали о том, что испытывали, когда вели корабли через видения и кошмары варпа, и существовало негласное табу на то, чтобы задавать им подобные вопросы. Поэтому Таддеуш предположил, что навигатора Колго никогда об этом не спрашивали, так что тот мог и испытать облегчение, исповедовавшись кому-нибудь.
— Ну… иногда. Поначалу. Понимаете, нам хочется, чтобы все выглядело так же. Каждый знает, как выглядит космос, каждый, кто хоть раз смотрел на ночное небо. Но проведешь там несколько мгновений — и все изменяется. Начинаешь видеть варп таким, какой он есть. Там не существует никаких законов, и наполовину он находится в твоей собственной голове, но от этого не становится менее реальным. Достаточно посмотреть на него, чтобы все изменилось. Единственная постоянная величина — это Астрономикон, но даже он может замерцать и оставить тебя в одиночестве. Все то, что ты видишь между сном и явью, обретает реальность в варпе. Там можно разглядеть цвета, отсутствующие в спектре. Постоянно кажется, что все, на что смотришь ты… смотрит на тебя в ответ… — Он снова улыбнулся и отпил амасека. — Кстати, можете звать меня Штарн. Язон Штарн.
— А ты можешь звать меня Таддеушем, Штарн. — Инквизитор передал графин в позолоченные ладони сервитора, который тихо парил над ним, пока он устраивался на одной из кушеток. — Полагаю, Колго очень ценит тебя.
— Не сомневаюсь. Я работаю с ним уже двадцать три года.
— Похоже, что оба мы с тобой в некотором роде пленники.
— Бывает и хуже.
— Штарн… — Таддеуш неожиданно сел, словно был удивлен. — Разве Штарны не связаны с Домом Йенассис?
— Побочная ветвь, — ответил Штарн. — Мы гордимся тем, что входим в состав Дома Йенассис. Но редко кто из посторонних способен разобраться в отношениях между Домами. Должно быть, ты немало знаешь, Таддеуш.
— Прошу прощения. Не знал, что Дом Йенассис для тебя значит так много. Должно быть, все вы скорбите о своем патриархе.
Штарн кивнул, мрачно всматриваясь в поверхность амасека:
— Да, это ужасно. Говорят, всему виной десантники Хаоса. Великий Враг внутри самого Дома Йенассис. Многие из нас не верят этому, другие понимают, что так и есть, но не могут до конца смириться.
— А ты?
— Наша Галактика, Таддеуш, охвачена тьмой. Порой происходят ужасные вещи. И одному Императору ведомо, сколько всего я навидался за годы службы у Колго.
Таддеуш выдержал паузу. Незаметные мутации, сопровождавшие гены навигаторов, скрывали тот факт, что Язон давно перешагнул отметку в восемьдесят лет. На службе же он состоял, скорее всего, еще с подросткового возраста. Как часто ему доводилось побеседовать вот так с тем, кто не был навигатором? Хотя бы и с инквизитором или еще с кем-нибудь обладающим властью, раз уж он во многом подчинялся приказам лорда Колго.
— Франтис Йенассис был не лучшим лидером, — наконец произнес Штарн. — Но без него Дом оказался просто обезглавлен. Конечно, снова начнутся все эти политические игры, но знал бы ты, как мы их ненавидим. И хотя нам запрещено говорить об этом, но знай, инквизитор, что не все из нас их переживут. Даже среди навигаторов есть свои политические фракции.
— Как и у инквизиторов, Штарн. Впрочем, нам об этом тоже запрещается говорить, так что никому не рассказывай.
Легкий кивок, и сервитор подлетел к Штарну, вновь наполнив его бокал. Вся прелесть амасека заключалась в том, что он не казался крепким, хотя и был таковым.