К тому же фру Улла не отличалась особой разговорчивостью. Перед отъездом Лео она все-таки разок доверилась брату.
Отец был уже похоронен, а сестра все еще возвращалась в мыслях к покойному. Внешне самоуверенная фру Улла, запинаясь и подыскивая слова, призналась, что хотя о мертвых говорят только хорошее, она не может не вспомнить, как во время оккупации девчонкой собиралась убежать от отца и вернуться в деревню. Колебалась и вдруг устрашилась, что мать не примет ее, не сможет простить того, что она, Юлла, держалась отца и перебралась с ним в город. Она никогда ранее не чувствовала себя такой одинокой, как в то время, когда увидела, что отец отходит от нее, и боялась матери, которая могла упрекнуть ее в предательстве. Удивительно, она умела ходить на деревянных подошвах так, что они не стучали. Чтобы ходить мягко, ей приходилось так напрягаться, что на лбу прыгала челка. Все ее мышцы словно подрагивали, и мне казалось, что ее тело как-то непристойно вихляется. Когда она шла своим легким шагом, то смотрела только под ноги, но я знала, что она видит меня в прихожей, будто умела смотреть ушами или схватывать происходящее ртом и переваривать в мозгу.
Она проскальзывала в столярную мастерскую, дверь защелкивалась, и мне чудилось, что весь дом, затаив дыхание, ждет, когда заскрежещет в замке ключ, чтобы, вздохнув, сказать: ну, теперь пошел разврат. Я никогда не видела этого, но я знаю, что они валялись за верстаком на куче стружек. Когда отец поздним вечером входил в комнату, на плечах у него были мелкие витые стружки, будто ангельские завитки. В эти ужасные вечера я сидела в комнате, словно парализованная, книжка, которую я пыталась читать, то и дело падала на пол, иногда от напряжения начинала дрожать.
— Что же ты сторожила?
— Мне казалось, что вот-вот снизу, сквозь пол, прорвется пронзительный ликующий смех этой женщины. Этого никогда не случалось, и все равно я горела ожиданием. Этот раскатистый смех должен был замкнуть цепь предательства. Я ушла от матери, отец предал меня. Та женщина обманывала какого-нибудь хромоножку, который не мог побежать за ней, чтобы удержать ее. Я придумала этой женщине в мужья несчастного калеку, который, мучаясь ревностью, катается по полу и колотит тростью по ножкам стульев. Конечно, все это во время войны, у большинства женщин не было мужей.
— И чем эта история закончилась?
— До сих пор не знаю. Просто однажды вечером она не пришла в мастерскую. На второй и на третий вечер тоже. Так и отстала. Но беды мои на этом не кончились. Однажды, когда я вошла в мастерскую, я застала отца за полировкой больших гнутых спинок кровати, отделанных красным деревом. Я просто онемела. Красное дерево в то время было очень редким, конечно же этот материал сохранился еще с довоенной поры и мог использоваться лишь для особо важных заказов. Сердце у меня заколотилось. Я подумала, ну вот, теперь эта крадущаяся женщина потребовала себе кровать из красного дерева! В своем представлении я видела ее сидевшей, скрестив под собой ноги, на этой проклятой кровати красного дерева, плечи ее отражались и изгибались волнами на полированной поверхности, она показывала мне язык, красневший между перламутрово-белыми зубами, и вынимала из волос шпильки, светлая челка спадала на лоб, пряди налезали на глаза.
— Кому досталась эта кровать красного дерева?
— Одному немецкому полковнику.
Лео расхохотался.
Юлла сохранила прежнюю озабоченность.
— Теперь моя дочь уже в переходном возрасте, а я и понятия не имею, каким представляется ей взрослый мир. То ли она видит и воображает его таким же отвратительным или нынче дети другие?
Лео так и не узнал, почему фру Улла доверила ему свое детское переживание.
Морская скрипка была опрокинута, морская трава проросла сквозь бетон, свисала и опутывала Лео.
19
Со временем вечно заскорузлые от масла и грязи шоферские руки посветлели, на ладонях сгладились покрытые некогда роговым слоем мозоли, подушечки пальцев стали мягкими и приняли прежнюю форму; самой тяжелой ношей министерского служащего был полупустой, в гармошку портфель с металлическими уголками. Бывший неизменный головной убор, овчинная финская шапка, валялась невесть где. Лео давным-давно носил чуть набок модную велюровую шляпу. Вот такой городской господин однажды и очутился на одной дорожке с Айли.
Лео увидел, как она остановилась поодаль. С мгновение поколебавшись, Айли сделала несколько пританцовывающих шагов, впечатывая следы полукружьем в тротуар, будто собиралась возвести плотину.