Очень возможно, что именно в эту минуту муж отчитывал Айли — где шлялась? А дитя в соседней комнате хнычет и зовет к себе мать.
Лео помрачнел. Он только что радовался, что Айли не пыталась его связать и ухватиться за него, — она и не хотела больше встречаться. Случайно проведенным вместе вечером все и ограничилось.
Судьба отплатила Лео за его трусость. Будто наяву подступила к нему Эрика, грустно усмехнулась, вытянула губы и прошептала: а я ведь считала тебя человеком. И была права. Лео так и суждено жить в одиночку, ведь ему уже за тридцать. В комнатушке царит дух запущенности. Ощущение какого-то временного пристанища. Так оно и есть, его свобода и независимость — сегодня золото, завтра сколото. Что там еще думать об этом? Одному хорошо есть, вдвоем хорошо спать. Жалким выглядело его существование. Не нужно было и света включать, чтобы увидеть на потолке желтое пятно, крыша протекала. Теснота отпечатывала на его теле синяки — он то и дело на что-то натыкался. Стул с отваливающейся спинкой, шаткий, с точеными ножками стол, вместо платяного шкафа — пятидюймовые гвозди в стене, будто уставленные в ряд зубья бороны: на углу плиты закопченная сковородка, и, наверное, он опять забыл помыть молочный бидончик.
Глупости! Какое все это имело значение! Почему его мысли приблудились к преходящему? Что взять с разрушенного города! Многие и вовсе жили в подвалах, где прежние мастерские и мелочные лавки были кое-как приспособлены под жилье. Или он выродился в мерзавца, что связывает в своих мыслях женщин с разными удобствами, которые они в состоянии ему предоставить! Уж не собирается ли он, как ленивый кот, разлеживаться на чужом диване!
Хотя они выпили в кафе всего по бокалу вина, Лео мучился так, словно страдал от гадкого самогонного похмелья.
В последующие недели Лео был охвачен сознанием собственного ничтожества, опять перед ним вставали невыносимые картины прошлого, ноябрьская темень и ветры то и дело подбивали его на борьбу с самим собой. Лео обдумывал разные возможности, но трясина его терпения никогда не затягивалась, вновь и вновь он проваливался в незамерзавшую топь и барахтался там. В голову лезла ерунда: съездить бы на два дня в Медную деревню, пробраться под покровом темноты на Нижнюю Россу, да так, чтобы никто не узнал о его приезде, подрыхнуть бы в комнате, послушать, как тикают старинные ходики, поесть бы с матерью за выскобленным добела столом поджаренной солонины, послушать ее сетования на подступающую старость, на костолом, на трудную колхозную жизнь — за работу дают горсть зерна и корзину картофеля. Мать поплакалась бы о своей милой скотине — прозябают впроголодь, без присмотра в колхозном хлеву. Опять бы услышал он о человеческой жестокости — дорогого Куку посчитали слишком старым, сказали, мол, нахлебники нам не нужны, и отвезли ценного племенного быка на бойню. Мать пожаловалась бы, что к руководству колхозом пробрались пьянчужки и загребалы, об улучшении жизни и думать нечего. Наверное, многие тревоги ее оправданы, но чем мог Лео ей помочь? Стало бы матери легче, если бы сын провалялся пару дней на кровати, покрытой полосатым одеялом! Если бы мать спросила, что ты, сын, там, в городе, делаешь, он бы ответил: сижу за столом, пишу бумаги, подсчитываю, провожу экспертизу. Мать кивнула бы и подумала: видно, за этими словами скрывается что-то очень плохое, — уж не кляузником ли стал ее сын?
Могла ли подобная встреча принести кому-либо из них облегчение?
Потом бы Лео побрел по сугробам Медной деревни, чтобы снова сесть на поезд, его продолжала бы грызть совесть: ни на волосок не облегчил он материнских забот. Брел бы по снегу и раздирался бы надвое: хоть бы Эрика встретилась по дороге — дай бог, чтобы не попалась на глаза! После похорон отца Вильмута Лео не видел Эрики. Из редких и коротких писем друга он узнал, что родилась Хелле, а вскорости подряд появились еще и двое сыновей — Пээт и Майдо.
Может, ему вообще стоит поехать в гости к старому другу? Вошел бы в дом с приветливой улыбкой на лице, возившиеся на полу ребятишки застыли бы на месте и уставились бы на него исподлобья. Эрика, Лилит и Эвелина улыбнулись бы и стали ободрять детей, мол, не бойтесь, это добрый городской дядя пришел к нам в гости. Потом Вильмут взял бы со шкафа гусли, сыграл бы что-нибудь, а Эрика все унимала бы теперь уже расшалившихся детей. И мать пришла бы на Виллаку с Нижней Россы, уселись бы все вместе и принялись бы обсуждать вселенские новости. В глазах у Эрики нет и капли враждебности, рожая детей, она забыла о прошлой мимолетной любовной истории, замужняя женщина стерла в своей памяти прошлый девичий пыл и свое легкомыслие.