Светлые и идиллические картинки, разыгрывавшиеся в воображении Лео, не достойны были даже иронии.
Вызывая перед глазами эти и подобные им вероятные сцены, Лео в очередной раз убедился, что он ни к кому не пристал. Хуже того, он начал бояться принадлежать к кому-либо. Так же, как и прежде, он и теперь завидовал Вильмуту, их судьба была во многом схожей, но вот гляди ж ты, Вильмут жил словно играючи. Ладил с лесными братьями и не попадал впросак с властями. Умел обходиться и с теми и с другими. Ни для кого бельмом на глазу не был, чтобы кто-то на него пожаловался и его сослали бы в далекие края. Казалось, Вильмут за один присест сумел отмыться в бане от всего. Отхлестался веником, окатился водой, смыл осклизлое прошлое и предстал перед своими домашними, а также перед всем остальным миром розовым и пышущим здоровьем. Ни у кого не вызывало сомнения, почему к такому хорошему и чистому парню все благоволят. Какой удивительной силой наделен Вильмут, что к нему не приставало зло?
По крайней мере, в то время Лео со стороны казалось, что Вильмуту все удается без малейшей запинки.
Перед Новым годом Лео опять встретился на улице с Айли. Она вся засветилась, ну не чудно ли, что они опять ненароком встретились. Протянув Лео руку, Айли сказала, что судьбу испытывать негоже, — пусть Лео придет к ним проводить старый год. Они с матерью были бы рады.
Они с матерью — Лео навострил уши, значит, Айли до сих пор одна. Лицо ее в этот миг было прекрасным: она от растерянности заморгала светлыми ресницами, милый вздернутый носик был старательно напудрен, чувственные губы слегка бантиком. Из-под широкополой, с цветочком из перьев шляпы на плечи ниспадали волнистые волосы. Чем не дама: в довоенной телячьей шубке, — видимо, доставшейся от матери, — и в новеньких ботиках на каблуке, а когда Айли поправляла под мышкой сумочку, Лео заметил ярко-белые кружевные перчатки.
И опять они сидели в полупустом кафе, под люстрой со стеклянными висюльками, слушали задумчивую музыку, пили вино и болтали о всякой всячине. Удивительно, правда, но это обычное тогда времяпрепровождение сейчас было приятно вспомнить, в душу вливался какой-то покой ушедших лет; город еще не начал разрастаться, у людей еще не было надобности и привычки штурмовать увеселительные заведения так, как средневековое войско осаждало вражескую крепость.
В последний день старого года, когда Лео собирался уже идти домой, у входа в министерство его остановила какая-то старая женщина, половину лица которой скрывал пушистый клетчатый платок. Лео вздрогнул — неужели какая-нибудь старушка из Медной деревни — и принялся изучать худенькую сгорбленную фигурку, просто утопавшую в обвислом пальто из черного сукна. Старушка таинственно шепнула, что пусть господин выслушает ее. Хотя Лео не знал старушку, он все же боялся плохих вестей. Кто ее послал? Эрика? Вильмут? Мать? Старушка дружелюбно улыбнулась, обнажив ярко-белые вставленные зубы, — неловко, что он ее не узнает.
И все-таки человек из родной деревни не назвал бы его господином. Поняв это, Лео постепенно успокоился. Он равнодушно взглянул на старушку, чтобы отмахнуться от нее и идти своей дорогой. Видимо, хочет что-то навязать, в то время по закоулкам и в подворотнях шныряли темные личности, занимаясь жалкой коммерцией. При появлении милиционера они разлетались, как воробьи. Однако старушка не предлагала пирогов, у нее был нежный, боявшийся мороза товар, и она указала господину на соседний дом, там в слабо освещенном гулком помещении, где провода были выдраны из штукатурки и на куче каменного крошева валялся моток кабеля, старушка принялась снимать с корзинки тряпку. Наконец она вытащила из мятой бумаги что-то продолговатое, освободила это нечто от одной, потом и от другой газеты, развернула шелковую бумагу и протянула Лео благоухающий, в крошечном глиняном горшочке, гиацинт.
Старушка смотрела на Лео сияющим взглядом, будто наворожила незнакомому мужчине одно из чудес света, возможно, это и был, учитывая эпоху и время года, почти что сказочный цветок — с изысканными декоративными растениями Лео не очень-то сталкивался: с полевыми цветами он был на «ты», знал пеларгонию, которая украшала подоконники жилых комнат на многих хуторах в Медной деревне.