Айли и ее мать терялись, уставлялись в пол, щеки их дрожали, словно перед плачем, точно они были виноваты в том, что не смогли удержать горячего парня и лишили Рауля брата.
Каждым своим взглядом, жестом и намеком Рауль подчеркивал чужое ничтожество, Лео уже не понимал, чего, собственно, хочет Рауль, денег ли на выпивку или бесконечного, поддакивающего и пресмыкающегося сострадания.
Как бы то ни было, время искалечило его.
Иногда вечером Рауль натягивал на голову свою лохматую волчью шапку, брал мандолину, садился на крыльцо и с жаром пел какие-то чудные русские песни, слова которых были словно нерусские. В такие моменты он отходил и начинал в перерыве между песнями хвастаться, как хорошо они жили после лагеря на поселении. В рыбацкой артели бригадиром у них была эстонка. На здешних берегах такую рыбу и во сне не видели, какую они там брали в реке. Ловиза, их бригадир, до войны была крепкой торговкой, кроме прочего, возила на живорыбном судне в Швецию угрей — из-за богатства ее потом и взяли за шкирку, — вот она-то сказала, что настоящий рыбацкий азарт она познала только в Сибири… К черту все то, что было, говорила Ловиза. Меня тут просто дрожь пробирает, когда вижу, как пять дюжих мужиков воюют с одной рыбиной и с трудом переваливают ее через борт в лодку. Бригада Ловизы гремела на весь район, даже в газете о ней писали, никому другому так не везло с рыбой, и ни у кого другого не было такой энергии, как у нее. Будто она там, у этой большой реки, и родилась — в сапогах, и обе горсти в рыбьей чешуе — точно в серебре.
В те редкие моменты, когда Рауля одолевала похвальба, приветливей становились и лица Айли и ее матери, горестные складки у женщин разглаживались; к сожалению, Лео знал, что напряжение спадает ненадолго, скоро Рауль опять начнет орать и всех обвинять.
Становилось все труднее. У матери и сестры денег больше не было, пить стало не на что, и Рауль начал одну за другой продавать свои дорогие одежки. С тех пор он ходил в обвислом тренировочном костюме, поверх которого натягивал прорезиненный серовато-белый плащ, который годился на любую погоду. Мать Айли горевала, увядала и забросила свою портновскую работу, а дочь стала издерганной и нервной. Не могла даже радио спокойно слушать, крутила ручки так, что аппарат гудел и свистел. Она вздрагивала при каждом хлопке наружной двери, будто ждала какой-то беды или неприятности, все ходила тайком к буфету потягивать ликер, подозревала мужа, если тот, случалось, запаздывал, а однажды Лео застал ее в тот момент, когда она шарила в карманах его пиджака.
Жизнь стала невыносимой, даже унизительной. И все же Лео не мог уйти именно теперь, когда Айли и без того оказалась в тупике.
Она сама положила конец их отношениям.
Все разрешилось так, будто ножом обрезали.
Начальник управления кадрами министерства вызвал Лео к себе, предложил сесть и с нарочитой медлительностью открыл сейф. Выудив оттуда личное дело Лео, открыл его, поправил очки на носу и сделал вид, будто углубился в его анкету.
— Тут у вас имеется пробел, — деликатно заметил он.
Лео молчал. Рауль неспроста грозил, что у Лео от страха еще волосы дыбом встанут.
— Что вы можете на это сказать? — спросил начальник.
Лео по-прежнему молчал.
— Да и что вам сказать, — вздохнул начальник кадров, — мы любим документы. Хорошая была бы бумага: в белофинской армии не служил. — В уголках его рта появилась улыбка.
Так вот в чем дело. Как хорошо, что он никогда полностью не доверялся Айли. И у него возникали минуты слабости, когда хотелось раскрыть душу.
Значит, Айли его предала.
— Я думаю, для пользы дела будет лучше, если вы откажетесь от сотрудничества в нашем учреждении, — старомодно выразился начальник кадров.
Не сходя с места, Лео написал заявление.
— Видите ли, — сказал начальник, принимая бумагу, — поймите меня правильно, мы не желаем вам зла, работу свою вы выполняли компетентно. Может, кое-кому из коллег будет жаль вас. Но у вас могли быть семейные причины, либо по состоянию здоровья.
Из этого намека Лео понял, что донос Айли должен остаться между этими стенами.
Лео поднялся, поклонился и пробормотал:
— Благодарю вас.