На том осеннем шоссе, когда утро все медлило выходить из-за горизонта и дрожавший от холода Лео крючился на водительском сиденье, перед ним вновь и вновь возникала одна и та же картина: туман и темнота разом рассеиваются — и на суку хилой, вросшей в мох сосенки болтается тело Вильмута. Картина была удивительно ясной, как бы в раме, словно бы кто нарисовал ее острым и твердым карандашом. Лео отчетливо видел сапоги на вяло повисших ногах Вильмута, подметки были подбиты двумя рядами светлых шпилек. Те же галифе, Вильмут еще жаловался, что дерюжная материя дерет тело. Купленная на толкучке поношенная кожанка, видно, еще до войны кого-то грела и на плечах повытерлась.
Лео нащупал во сне свою кепку, хотелось обнажить перед другом голову.
«Я бы помог тебе!» — безмолвно крикнул Лео и проснулся.
Он выбрался из кабины, слава богу, рассветало. Ледяной воздух влился в легкие, пробирала дрожь, Лео засунул окоченевшие руки глубоко в карманы. Обошел вокруг машины, стукнул сапогом по скату и, поскользнувшись на обледенелой дороге, грохнулся на спину. Поднявшись, потер горевшие огнем локти и вдруг ужасно обозлился.
Охваченный до этого страхом, он теперь стремительно сошел с дороги, перепрыгивая с одной пружинившей кочки на другую, и стал оглядываться по сторонам.
Полог тумана был накинут на все болото, верхушки чахлых сосен словно бы плыли в воздухе, земля в нескольких шагах утопала в молоке. Подернутые изморозью травинки шуршали, под кочками, утыканными ледяными иглами, хлюпала вода — а что, если Вильмут угодил в какую-нибудь яму.
Постепенно злость улеглась, успокоившись, Лео поискал ногами более твердую почву, перепрыгнул через ржавую полоску воды и обломил себе для опоры сухой сук. Чем дальше от шоссе, тем гуще становился туман и тем призрачнее все вокруг.
Лео едва не столкнулся с Вильмутом. Пыхтевший Вильмут тащил на загорбке овцу.
— Несчастная скотина! — сплюнул он. — Мужики слабо связали ноги. Когда машина сползла в канаву, она и высвободилась. Полночи на нее положил.
Эта болотная история обсуждалась потом не раз. Вильмут любил вспоминать ту ночь. О том, как он заблудился в темноте, наощупь ломая ветки, сложил из них себе сухое сиденье; чтобы разжечь костер, не было спичек. Под утро овца сама пришла к нему, пресытилась свободой и стала искать человека. Когда постаревший Вильмут вспоминал об этом, глаза его увлажнялись. В тот раз, везя в кузове овцу, Вильмут преследовал лишь интересы желудка, баранина ему очень даже нравилась. Удивительно, но потом Вильмут уже не помнил, то ли он в городе засолил мясо, то ли сбыл овцу живьем.
Тогда, на болоте, Вильмут поразил Лео — он ощутил в друге некую извечную прародительскую стойкость: человек, скрученный из сосновых корневищ, невозмутимо тащит на спине жертвенную овцу. Лео понял, что судьба не уготовила роль сильнейшего безраздельно ему. В глубине слабостей Вильмута скрывалось крепкое ядро. Сам Лео ни за что бы не стал из-за овцы бродить в темноте по болоту, искать в стоге иголку.
Позднее, при повторявшихся в течение многих лет приступах страха, когда жизнь укладывалась в цепенящее ожидание и Лео верил, что его постигнет крах, потому что сейчас — всего лишь миг! — и навалятся неведомые ему, но прозорливые, копающиеся в наслоениях прошлого люди, выделят из неразберихи событий какой-нибудь один момент — и они с Вильмутом, словно букашки, станут метаться по листу белой бумаги, — в этих случаях воспоминание истории с овцой помогало освободиться от проплывавших перед глазами кровавых кругов. Вильмут, с давно съеденной овцой на загорбке, выглядел человеком твердым, который в решающий миг не сробеет и не станет ныть и мямлить.
4
Первый миг встречи с вековым деревом? Страх заползал в душу — почти полвека тому назад. Лео сидел в телеге рядом с отцом. Бесконечная белая лента дороги вилась с пригорка в лощину и взбиралась на бугор. Отец повел разговор о дереве задолго до того, как можно было разглядеть вдалеке верхушку исполина. На всю жизнь запомнилось, как отец подогревал ожидание, подготавливал Лео к большому переживанию.
Возможно, возраст дерева исчислялся сотнями лет, множество раз по весне корни его словно бы начинали шевелиться в оттаивавшей земле, чтобы вобрать в себя соки жизни и погнать их вверх с такой силой, которая бы донесла пробуждение до кончика каждого самого тоненького росточка, до сердцевины судорожно сжавшейся с зимы почки. Вдруг — это всегда происходило в одну ночь — пробуждалось оцепенение темнеющей кроны, с некоторой угрозой выставлявшей свои ветви, и смягчалось нежной зеленой вуалью.