Сестры помрачнели и обиженно умолкли.
— Что же перевернуло жизнь вашей бабушки? — притворно поинтересовался Лео, он искал примирения с сестрами.
— Наша бабушка на пороге столетия перебралась из Медной деревни в город и вышла там замуж за дедушку, который тоже был вчерашним селянином, — нехотя проговорила Хельга. — Не знаю, может, и тогда людей изводили трудности вживания — да и вообще что в этом мире нового, — во всяком случае молодые решили вернуться назад в деревню. В Ляянемаа, в дедушкиной деревне, появилась возможность арендовать хутор. Поздней осенью они там и поселились. На рождество под звон бубенцов поехали в церковь: молодые впервые выехали на люди. На обратном пути у околицы их поджидали две женщины, молодая и старая, каждая из них высыпала перед санями на дорогу по картофельной корзине костей. Лошадь испугалась, вскинулась на дыбы, но все же под понукание перетащила сани через вываленные кости. Бабушка сразу догадалась, что эту злобную выходку совершила бывшая дедушкина невеста.
— Должна же была отвергнутая девица каким-то образом освободиться от своих мук, — пошутил Лео.
— Шутки шутками, — вмешалась Сильви, — в старину в этих краях случалось и похуже. Ты, конечно, слышал про злоключение на похоронах Явы. Глянь на этот невзрачный деревянный мостик, и у него есть своя история. По этой дороге покойную везли на кладбище, но лошадь заупрямилась, не пошла через мост. Кому теперь придет в голову привозить нужники и привязывать их к перилам, чтобы вонью отпугнуть лошадь? В тот раз пришлось распрячь коня и перевести его вброд, телегу мужики перекатили на руках.
— Нынче каждый занят сам собой, даже на дурацкие выходки люди не способны, — вынесла Урве приговор инертности сегодняшним людям.
— Автомашины сами воняют и на дыбы не встают, — заметил Лео.
Сестры улыбнулись.
— Но кости, брошенные под ноги лошади, оказались плохой приметой, — продолжила напористая Хельга свою незаконченную историю.
— Но ваши-то прародители не разошлись, иначе бы мы не сидели тут на пригорке, не любовались бы знаменитым мостом и не пили бы вместе кофе, — назло сказал Лео.
Хельга не дала сбить себя с толку.
— Вываленные кости накликали на скотину порчу. Коровы оставались яловыми. Если у какой и рождался теленок, то был он либо бычком, либо появлялся на свет хвостом вперед и, вместо того чтобы расти, начинал чахнуть, день ото дня хирел, и скотины из него все равно не получалось. Из разных волостей привозили поросят на развод, но откуда бы они родом ни были, обязательно заболевали; вынужденный забой стал обычным делом. У кур выпадали перья, у овец была редкая и грубая шерсть, может, только на носки и годилась. Когда же бабушка собралась разрешиться, то повисла между жизнью и смертью; ребенок родился весь синий, повивальной бабке с трудом удалось вдохнуть в него жизнь. Так наша мать и осталась в семье единственным ребенком. А ведь наша бабушка происходила от плодовитой Явы, подумать только — десять детей!
— Благодаря ворожбе на костях, заказавшей держать хутор, мы уже горожане во втором поколении, — объяснила Сильви.
— И все равно вас потянуло в деревню, — дружелюбно заметил Лео.
Сестры умолкли. Обескураженные своей внезапной разговорчивостью, они принялись собираться в дорогу. Коробки, термосы и скатерти снова уложили в сумки. Лишь примятая трава говорила о том, что здесь шла беседа.
Лео рассеянно смотрел на хлопотавших женщин и чувствовал себя довольно странно. Новые родственники? Что ему до них — ни тепло ни холодно? И все же было трогательно, что кто-то пожелал причислить его к своему роду. Сегодня, скорее, проходят мимо друг друга, в отношениях между людьми господствует отдающая горчинкой деловитость, связи по работе все усложняются, учитываются всякие подводные течения, подсматривающий взгляд превратился в нечто обычное. Когда время чревато большими бедами, люди больше держатся друг друга. Если жизнь катится мирно и без социальных потрясений, то тут же засекаются скрытые рифы. Жизнь без лишений становится словно бы безвкусной. Даже семейные связи становятся хрупкими, люди предпочитают быть угловатыми и неуступчивыми. Черт знает, почему у человека на душе обязательно должно быть беспокойно.
И вдруг — как непривычно! — тебя хотят причислить к своему кругу. Было бы несправедливо подозревать сестер в наличии мелкой задней мысли. Лео не был выдающейся личностью, способной украсить большую родню. Скорее родня обогащала его. Едва ли в сегодняшнем, наполненном грохотом и сутолокой, мире найдется много людей, которые имеют возможность пройти по старинным, торжественным аллеям на кладбище и зажечь свечу на могиле прабабушки, которая родилась — о боже! — в начале второй трети прошлого столетия.