Лео стонал про себя. Сумасшедший мир! Взаимоотношения можно улаживать только с помощью пули.
— Лео! — крикнула Эрика от сарая.
Волоча ноги, он потащился на ее голос.
— Сарай в нашем распоряжении! — гордо объявила Эрика. — Я от стены до стены протопталась по сенной трухе, никого здесь нет.
Крепко держась друг за дружку, они пробрались между покосившимися воротами в сарай, Эрика твердой рукой вела Лео вперед, будто она была кошкой, которая все видела в темноте. Два человеческих существа свили себе ложе на земляном полу. Крыша с прогнившим гребнем могла вообще рухнуть, они бы этого и не заметили.
На рассвете оба, обессиленные, выбрались из сарая. В эту ночь злой лик времени на миг отвернулся и предоставил им полное забвение. Им оставалось благодарить милосердную судьбу. Оказывается, они вовсе и не были сиротами рода человеческого.
Лео понуждал Эрику идти домой. Девушка вымаливала себе разрешение проводить его еще несколько шагов. Расслабленно, полуприкрыв веки, она призналась:
— Я люблю тебя давно, целую вечность. Когда была еще девчонкой. Но ты и не замечал меня.
— Я вернусь, — пообещал Лео. — Приеду на рождество и на крещение. И еще, и еще, и еще.
— Буду ждать тебя на землемерной вышке. Оттуда далеко видно. Смогу побежать тебе навстречу.
Они тихо засмеялись.
— Знаешь, Лео, — доверительно сказала Эрика. — Я всегда ходила за тобой по пятам. Я пряталась за кочками, иногда осока, как пилой, проводила по коже. Я видела, как вы перед войной с ребятами на болоте возились. Я всегда знала, где ты был, что делал. По крайней мере, летом. Я ни одной душе об этом не говорила, хотя порой готова была кричать на всю деревню: Лео приехал из поселка на велосипеде домой.
Ты и не знаешь, Лео, даже не догадываешься, а ведь я тоже была там, на виллакуском выгоне, в зарослях, когда вы с Вильмутом караулили за большим камнем.
— Когда ты была там? — испугался Лео.
— Ну, в тот раз, в начале войны, — Эрика стала вдруг немногословной.
Лео хотелось закричать на Эрику, однако он едва слышно спросил:
— Как ты там очутилась?
— Я все видела, — устало подтвердила Эрика.
Лео будто онемел. Слова, которые Эрика еще роняла, едва ли доходили до его сознания. Наконец она остановилась, начала пятиться, помахала рукой, повернулась к дому и торопливо исчезла в голых кустах вербы. Лео не помнил, как он выбрался из леса. Одно лишь осталось перед глазами: то, что по чернеющим полям бежали белые полосы изморози и эти ломкие струны готовы были в любой миг оборваться.
13
Кто-то теребил Лео за плечо. Где же это он! Склероз! Ах, Сильви.
Она отступает от гамака, опирается руками о ветку яблони и говорит что-то об ужине, мол, ждали, наконец она решилась и вот пришла будить его.
Лео становится неловко, что он дрыхнет тут без задних ног. Он опускает ноги на землю, пышная трава в саду приятно прохладная и сыроватая, солнце клонится к закату. Лео шевелит ступнями, мясистые одуванчики щекочут подошвы, и его вдруг охватывает давно забытая радость поры сенокоса, тело зудит, в жилах словно что-то зажурчало. Как хорошо, когда человек знает, чего ему в данный момент особенно хочется, еще лучше, если он может немедля последовать своему желанию. Ничто не мучает человека больше, чем сознание неосуществимости желаний. Лео улыбается.
— Наверное, снились прекрасные сны? — спросила Сильви.
— Я ощущаю блаженство, когда просыпаюсь от страшных снов: это было не наяву.
Лео плетется следом за Сильви в дом. Сестры успели за это время вымыть полы и окурить комнаты можжевеловым дымом — они усердно изгоняют из старого дома дух затхлости. На столе постелена свежая скатерть и стоят в ряд старинные, в фиалках, кружки, Хельга достает из духовки полное блюдо блинов.
Лео протягивает ноги под столом, прислоняется к уютно поскрипывающей спинке стула и признается:
— Мне больше и не хочется уезжать в город.
Сестры улыбаются.
— Кабы уметь быть более внимательными к своим радостям, — оживляется Урве.
Впечатление такое, что она внушает себе эту мысль изо дня в день. Чуть надменное и обычно неподвижное лицо ее приобретает выразительность, небольшие складочки в уголках рта красят его, взгляд становится вдруг открытым и лучистым, брови поднимаются, эта приятная перемена означает, что Урве явно осенило нечто оригинальное. Известно, что человека дряхлит не старость, а безразличие. Лео очень бы не хотелось услышать сейчас от этой женщины какую-нибудь банальность.