В юношеские годы Лео считал жалкими неудачниками тех парней и девушек, которые в несчастной любви поддавались неумолимым обстоятельствам и не настаивали на своем. У двух жизнеспособных людей должно было хватить мужества смести все препятствия и, презрев предрассудки, стать мужем и женой. После признания Эрики Лео понял упрощенность своих представлений. Имущественные сложности, психологическая несовместимость родителей, даже вражда — хорошие предлоги, чтобы без особого труда покориться судьбе. Судьба не реяла тенью над человеком, а сидела в нем самом, гнездилась на жалком клочке, где почва перемешана с щебенкой и нет надежд на хороший урожай.
Признание Эрики пробудило в Лео робость, он вновь ощутил подавленность. Неожиданная и возвышенная принадлежность друг другу, казалось, многократно увеличивала жизненные возможности. И тут же мнимый простор сужался до спирающей тесноты, после парения над буднями, когда развеялось опьянение, он почувствовал себя гораздо беззащитнее и бесприютнее, чем раньше.
Глупая откровенность девушки зазвучала в его мыслях предостережением. На горячую голову не следовало предпринимать ничего существенного. Там, в полуразвалившемся сарае, он представлял Эрику своей женой, другого будущего он для них и не предполагал, навечно вместе, любовь до гроба и все такое прочее. Потом, когда он бесприютным серым утром широким шагом направлялся к станции и снова и снова в ушах его звучало признание Эрики, упоение улеглось и он подумал: какое странное происшествие! В то утро он уже отдалялся от Эрики с устрашающей быстротой и сам сгорал от стыда. «Неужели я подлец?» — вполголоса спрашивал он себя у придорожных столбов. Он еще чувствовал тепло Эрики, но уже вступил на путь предательства. Сжав в кармане кулаки, прибавил шагу. Увидел перед собой счастливую Эрику, бежавшую домой; она неслась через пни и канавы, глаза как фонари. Она верила Лео и не представляла, что он натянул на глаза кепку, потухшим взглядом смотрит в бледное небо и почти поддался пораженческому настроению.
На булыжной площади за железнодорожной станцией Лео уселся на коновязь, закурил и попытался освободиться от гнетущего состояния. Что, если вернуться назад? Может, у них с Эрикой осталось недосказанным самое существенное? Может, они должны вместе пройти через чистилище, освободиться от недостойных мыслей и погасить далекие страшные воспоминания, чтобы достичь божественной гармонии, которая продолжалась бы вечно. Почему так быстро улетучилось чувство общности? Какое право имеют картины прошлого заглушать его? Ладно, Эрика видела их с Вильмутом на том проклятом, заросшем кустами пастбище возле большого камня. Всесильная любовь должна выжечь это воспоминание, обратить в пепел. Эрика видела его с Вильмутом и их винтовки. Что в этом особенного? Редко кто в сорок первом году ходил в лесу без оружия. И не только в сорок первом, но и в последующие годы ходили с оружием в руках или в кармане и с пальцем на спусковом крючке.
Разве это вина Лео, что грозные события связали его со школьными товарищами в один узел, их будто сбросили в незнакомую реку, и течением прибило всех к болотистому берегу, где они увязли. Единственное желание: ощутить под ногами твердую почву. Однако тверди этой больше не существовало. Все колыхалось. Людей растаскивали то туда, то сюда, один рассуждал так, другой эдак. Ничего не разобрать было в гомоне. Вначале казалось, что следует напрямик устремиться вперед, впоследствии Лео уже и не знал, по чьему совету поступать, так, чтобы оставаться порядочным патриотом и честным эстонцем.
Именно Эрика стала причиной очередного душевного кризиса Лео. Из-за этой любвеобильной и, быть может, глупой девчонки узловые вопросы надвинулись вновь, они заползали за пазуху, бередили душу.
Думай: к кому ты принадлежишь? Его жизнь с детских лет сопровождали двусмысленные намеки. Подростком его, правда, принимали в компанию хуторских ребят, но давали понять: вознесли чересчур высоко. После смерти отца Вильмута и после Эрики Лео не угнетала неопределенность его происхождения, так же было бы смешно думать о спеси бывших хозяйских сынков, мучило совсем другое. К кому он принадлежал по своему умонастроению? В идейном смысле он был на птичьих правах. Вернее сказать — отверженный.