В ту зиму он искал в потоке жизни место, которое было бы по нему. Свое место в жизни — под этим обычно имели в виду работу или сферу интересов, людей могло объединять также поле деятельности. Однако он жаждал прийти к ясности, с кем он был душой. В ту зиму он часто думал об их должной дружбе с Вильмутом и пришел к заключению, что в действительности их неразрывное соединяющее звено берет начало от того безумного случая, который произошел за пастбищем виллакуского хутора, возле огромного валуна, в остальном их объединяла лишь повседневная жизнь, а также привычка, потребность помогать друг другу в обыденных делах, чтобы устоять в борьбе за существование и не дать затоптать себя. Лео все яснее сознавал, что если бы он сошелся с Эрикой, то постепенно и их бы тоже связал, наверное, крепче всего тот же самый случай на виллакуском болотистом и заросшем кустарником пастбище, в критические моменты у обоих перед глазами вставала бы общая картина воспоминаний. В порыве ярости Эрика могла бы чувствовать себя всесильной: берегись, я знаю твою тайну; это могло оглушить Лео, он бы сжался и вновь ощутил в горле горячий комок страха, ему пришлось бы унижаться, стоя на коленях, искать примирения. Неизбежно пришлось бы подлаживаться к общему жизненному укладу, он не смог бы изо дня в день юлить и заискивать в четырех стенах перед собственной женой.
Было мукой перебирать ломкие нити будущих возможностей, они рвались и не выводили его из дебрей на безветренную поляну. Он думал, что примирился с безысходностью, только кто же умеет все предвидеть. Время — неутомимый мучитель.
Хотя Лео и старался волей и разумом отодвинуть от себя Эрику, он вскоре понял, что усилия его напрасны.
Он любил Эрику.
Днем, в аудитории на лекциях или когда он корпел над чертежами и проектами или трясся в трамвае, в его подсознании работал молот, который с методической последовательностью разрушал заполненный Эрикой сумеречный осенний день и непроглядные ночи. Вечерами, уставший от работы, охваченный сокрушающим безумием, он бухался в кровать, и ему казалось, что наконец-то все разбито на осколки. Пылкая девушка, оставшаяся в стылой осенней деревне, выметена из памяти. К сожалению, это был жалкий самообман. Лео часто просыпался среди ночи, тусклая луна заглядывала сквозь морозный туман на виллакуский сеновал и в сарай хутора Клааси. Во время тяжелого сна кто-то вновь собирал воедино куски и полностью восстанавливал разбитые картины. Больше того, в ночной темноте картины эти становились более объемными, и все представлялось в движении. В ушах звучали слова Эрики, слышались возгласы гостей на поминках, застывшая земля гудела, как барабан, деревья шумели, шепот и вздохи хлестали по барабанным перепонкам. Подавленный, Лео барахтался, собирал в кулак волю, пытался выбросить все из себя, охватившее его напряжение отождествлялось в воображении с гидравлическим ударом, будто в его силах было обрушить огромную массу воды на воспоминания, чтобы затопить их. Однако все с удивительной ясностью вновь всплывало на поверхность.
Штудируя архитектуру, Лео тренировал силу своего воображения, теперь она работала против него. Он беспрестанно попадал в галерею своих воспоминаний и никак не мог оттуда выбраться, бился, как муха о стекло. Его место было возле Эрики, на болоте, среди леса, на полях Медной деревни, и все же он не мог принадлежать им.
Но ведь каждый человек должен кому-то или чему-то принадлежать.
Тогда он начал подыскивать ту среду, которая бы соответствовала его умонастроению, чтобы не переживать постоянных надрывов. В конце концов судьба его не была каким-то исключительным явлением, смутные времена во множестве порождали ему подобных.
Вильмут приехал ненадолго в город, рассчитался с работой и уехал навсегда в деревню. Он, будто заведенный, повторял: в доме обязательно должен быть мужчина. Лео не отважился спросить: а как же лесные братья? Возможно, Вильмут сумел договориться с ними, может, пообещал посильную помощь, и лесным братьям было полезно, чтобы кто-то из сочувствующих, как честный человек, ходил свободно по земле. Соберет новости, сможет предупредить. Возлагать надежду лишь на робкую бабью рать не приходилось. Видимо, они относились к Вильмуту с большим уважением, чем к Лео: хозяйский сын родового хутора, да и происхождения вполне благопристойного. Происхождение Лео было туманным, и своего хутора за плечами он тоже не имел. Ему пришлось бы слушаться бродивших по лесу хозяйских сынков: пусть побочный сын батрачки знает свое место и подчиняется нашей воле. У Лео в сравнении с Вильмутом были и другие минусы, одичавшие мужики потребовали бы от него проявления идейности: у него было истинное эстонское образование, Вильмут же в гимназии не учился. Кто еще обязан был служить опорой отчаявшимся душам и находить оправдание их злодеяниям? Вильмут оставался человеком будничных забот, от него, может, и не ждали, чтобы он задумывался о более общих вещах и подкреплял упавший боевой дух. Когда-то он с оружием в руках выступил за свой хутор — тот не человек, кто не защищает родной очаг, — но сегодня все это стало бессмысленным, и замаранные кровью лесные братья находились в страшном тупике.