— Человек живет в полном одиночестве, — грустно и с сожалением заметила Урве.
Они гуськом направляются к воротам хутора Виллаку, заходят во двор и недоуменно останавливаются: Эвелина со всех ног бежит в дом и с ходу захлопывает дверь. Гостям становится неловко. Сестры поглядывают друг на друга и пожимают плечами. Никто не отваживается войти в дом без приглашения, чтобы найти занятие, они ходят по двору и разглядывают цветочные грядки под окнами, где вперемешку посеяны ноготки и многоцветные травянистые растения, которые в народе называют американским чудом. Под стрехой на веревочке сушатся лекарственные растения, Урве осмеливается их потрогать. Берет один пучок, дает понюхать сестрам, что-то объясняет. Обычное дело, думает Лео, пожилые люди начинают верить в чудодейственную силу трав. Делают настойки и отвары, охотно обмениваются рецептами. Все же Урве, наверное, истинный знаток, уж не профессиональный ли она фармацевт? Сильви даже как-то намекнула об этом. Он, во всяком случае, плохо знает своих вновь обретенных родственников.
Родственников?
Люди, которые докапываются до кровных уз, выглядят в наши дни чуточку странными. В своей быстротечной жизни человек все больше нуждается в духовном родстве, в единомышленниках. Когда-то Лео искал среду, к которой он мог бы твердо приписаться. Теперь ему предлагали эту возможность: и он был одним из стволов в этой чащобе, которая взросла из семян мощного материнского древа.
Если верить сестрам, то и Лео доводился родственником Эвелине. Все та же могучая Ява стояла в начале всех начал. Может, и самодурство Эвелины происходит от далекой праматери? Глупость! Будто люди, которые обретают родство потом, уже не имеют никакого значения. Лео никогда не видел Яву. Даже в гробу, хотя и пришел за ручку с матерью в Медную деревню, на знаменитые похороны. С того времени, когда Лео приставил к животу самопал и вогнал в тело свинцовую пульку, прошло почти полстолетия.
Кажется, Эвелина собиралась вновь предстать перед гостями. В сенях слышится стук, словно она готовится к выходу. Дверь все еще не открывается. Лео уже надоели чудачества Эвелины. Естественное и простое общение действует кое-кому на нервы. Гости терпеливо ждут выхода Эвелины. Ну, наконец-то! Вот она появляется в дверях, но не одна, а за ручку с двумя маленькими девочками. Старшая, наверное, лет трех-четырех, младшая и вовсе с ноготок: она еще еле переставляет ножки. Дети разнаряжены, в белых носочках, в новых платьицах, даже складки не разглажены. Может, всего минуту назад как оторвали бумажные этикетки. Обе девочки темноголовые, никакой захолустной застенчивости, смотрят на чужих широко раскрытыми глазами.
Сестры на радостях разражаются восклицаниями, хватают детишек на руки, допытываются, как звать. Прилежные дети отвечают на вопросы: старшая Яана, младшая Мерике. Лео невольно усмехается: модные имена, имена моды. Люди не задумываются, что их преемникам придется с этими именами жить, может, лет восемьдесят и не раз удивляться господствовавшей некогда лихорадке моды. Недавно один товарищ Лео по работе назвал своего ребенка странным именем: Кийдо. Лео не осмелился спросить, мальчик родился или девочка. Яана и Мерике — чудесные простые имена, сами дети тоже милы. Интересно, кто же это доверил своих малышей этой неприветливой, глуховатой женщине.
Эвелина важно стоит на ступеньке крыльца, она успела позаботиться и о своей внешности. На ней зимнее, с длинными рукавами выходное платье вишневого цвета, ослепительно белый платок укрывает посеребренные волосы. Сколько же Эвелине лет? Лео вспоминает и подсчитывает. На четыре года младше Вильмута. Значит, и моложе его, Лео, на четыре года! Он подавляет вздох и сутулится. Выходит, что и он давно уже старый человек? Лео пристально вглядывается в лицо Эвелины. Глубокие морщины хмурого человека, задубевшая на солнце и ветру кожа. Сейчас она улыбается — необычное явление, — и на ее лице появляется белая сеточка, расправились незагоревшие складочки.
Сестры запыхались от возни с детишками. Они переводят дух и смотрят вопросительно на Эвелину. Та не дождется, чтобы гости начали кричать о своем любопытстве ей на ухо.
— Это дети Хелле, — объявляет она громко, будто стоит на трибуне и в зале полно народа. — Нет у них ни отца, ни матери, одна я! — добавляет она, почти криком.
— Это наша милая, милая Эвелина, — радостно подскакивает старшая девочка и с улыбкой смотрит на чужих теть в ожидании похвалы.