Джо Найт:
«Если вы хотите узнать Колтрэйна, читайте шопенгауэровское определение гения».
Артур Шопенгауэр:
«Гений — это просто полнейшая объективность, т.е. объективная тенденция ума. Гений — это сила жизни чьих-то собственных интересов, желаний и целей, протекающая вне взглядов, при полном отречении от собственной личности, так чтобы оставалось чистое знание предмета, ясное видение мира. Гений дает нам магический кристалл, в котором собирается все существенное и значительное, освещенное наиболее ярко, в то время как все случайное и чуждое должно быть отброшена. Удовольствие, которое он получает от всего прекрасного, утешение, которое дает искусство, а также энтузиазм артиста позволяют ему забыть жизненные тяготы и возмещать страдания, которые возрастают пропорционально ясности его сознания и его пустынному одиночеству среди людей другой расы».
Существует немного музыкантов, тронутых печатью гения. Но, увы, гораздо большее их число входит в соприкосновение с наркотиками.
Бобби Тиммонс:
«Я полагаю, наркомания началась в 20-х годах, возможно, в «спикизис» — подпольных барах, где играло множество музыкантов. Гангстеры принесли это в гетто; я имею в виду белых гангстеров, которые занимались выкачиванием у негров денег, которые они иначе черта с два бы отдали. Я ничего не слышал о наркотиках как о проблеме, пока они не проникли в белые пригороды а отпрыски средних классов не начала колоться».
Джордж Фримэн:
«Мне кажется, причина, по которой музыканты так упорно поддаются наркотикам, заключается в том, что они хотят быть ближе друг к другу как артисты, общаться как можно теснее, и здесь наркотики начинают казаться лучшим средством для достижения этой цели. Эта штука стала настолько обычным делом среди музыкантов, что каждый новый член ансамбля должен был доказать свое чувство товарищества и солидарности уколом в руку, как это делают его коллеги».
И вот в какой-то точке времени и пространства после ухода от Эрла Бостика, но до поступления к Джонни Ходжесу «Добрые друзья» познакомили Джона Колтрэйна с наркотиками. Кто были эти «друзья», никто, кажется, не знает. По крайней мере, не хочет говорить об этом. Но в Филадельфии, и, вероятно, в 1953 году Джон Колтрэйн сделался «джанки» — наркоманом.
Необязательно по шесть порций в день. Но он стал наркоманом, а в этом мире не бывает «отчасти наркоманов», как можно быть отчасти одаренных. Либо ты наркоман, либо нет.
Филадельфия. Квакер Сити — был основан в 1682 году Уильямом Пенном. Квакеры верили не в духовное посредничество, которое необходимо человеку для самосовершенствования, но в надлежащее религиозное руководство, осуществляемое «внутренним светом» при поддержке Святого Духа.
Посредством героина Джон Колтрэйн достиг собственного «внутреннего света». Чернейший свет из всех когда-либо ослеплявших его.
Джон Уильямс:
«Думаю, что Колтрэйн всегда хотел быть лидером и иметь собственный ансамбль. Он не распространялся об этом, но это можно было почувствовать, глядя, как он наблюдает за работой Ходжеса над секциями, над выбором солистов и тем. По тому, как загорались его глаза, словно впитывая все окружающее, когда Ходжес солировал перед оркестром, можно было догадаться, что он сам хочет быть на этом месте».
Покойный Джонни Ходжес был альт-саксофонистом высшего класса и главным стилистом в джазе до появления Птицы. Первоначально он прославился в 30-х годах, работая с Дюком Эллингтоном, и его имя и слава были почти синонимами имени и славы ныне покойного Дюка. Его стиль был полной противоположностью стиля Чарли Паркера: мягкая (тогда, как у Птицы живая), замедленно-широкая легатовая фразировка, в которой обычно мелодические линии проводились одним звуком (тогда как Птица на том же отрезке выстраивал 4 или 5).
Ходжес был бостонцем, хотя и не совсем типичным в отношении пунктуальности: приходил на работу не вовремя, либо не приходил совсем. Это был невысокий компактный человек, который прекрасно вписывался в двубортные пиджаки своего времени. Он носил прозвище «Рэббит» — «Кролик», хотя более подходящим для него было бы «Моул» — Крот. Потому что Ходжес обычно тихо сидел в саксофонной секции Эллингтона, пока не раздавались звуки фортепиано лидера, вызывающего его на соло. Тогда он резко, толчком вставал и выдавал потрясающее соло такой блистательной красоты, что у всех слушателей сразу перехватывало дыхание от восторга. После этого он вновь занимал свое место в секции, погружаясь в обманчиво-сомнамбулическое состояние.