Колтрэйн, который в 1954-55 годах все еще постоянно жил в Филадельфии, приезжал в Нью-Йорк на случайную работу. В качестве разновидности таковой по понедельникам в «Бёрдлэнде» проводились регулярные ночные джемсейшнс. Тэйлор вспоминает, что Джон играл преимущественно боповые партии, «но с каким-то добавочным привкусом, странным поворотом фраз и необычными аккордовыми вариациями, и чем больше начинаешь об этом задумываться, тем более подходящими они представляются для его стиля». Работа Тэйлора заключалась просто в аккомпанировании десяткам различных музыкантов, участвующих в сейшн, но с Джоном Билл играл иначе, выбирая для него необычные обходные тропинки, что поощряло саксофониста развивать дальше свои идеи.
Колтрэйн знал, что Тэйлор учился у Тэйтума. Он часто расспрашивал пианиста о технике Тэйтума, причем с таким интересом, как будто сам был пианистом. Наверное, это была прелюдия к последующей работе Джона с учебником для фортепиано.
Во время перерывов оба часто пили кофе в забегаловке за углом. Колтрэйн то и дело задавал Тейлору вопросы, вроде, например, такого: «Билли, как ты это делаешь? Какую аккордовую последовательность исполняешь для такого-то хода или другого?» Тогда пианист записывал свою идею на какой-нибудь подвернувшейся бумажке, так что саксофонист мог изучить специфику самостоятельно.
Колтрэйн также расспрашивая Тэйлора о многих музыкантах старшего поколения — знаменитых и рядовых, — игравших в послевоенный период. Иногда казалось, что Джону даже хотелось быть старше, чтобы познакомиться с ними лично, узнать их так же, как он знал их музыку. Словно родившись слитком поздно, чтобы принять участие в славной революции бона, он хотел знать, когда произойдет следующий пересмотр музыкальных установок, не предполагая еще, что сам он вскоре станет лидером музыкального государственного переворота.
В свою очередь Билли расспрашивал саксофониста о последних новостях ритм-энд-блюзовых ансамблей. Каким образом влияние наркотиков вынудило Джона играть эту музыку: Либо здесь были чисто экономические соображения? И действительно ли Джон чему-то научился, сотрудничая в Мусом Джексоном, Кингом Колаксом и, конечно, с легендарным «Дэйзи Мэй Энд Хипкэтс»?
Колтрэйн вздыхал, он не хотел говорить об этом, а если уж нельзя было отвертеться, демагогически изрек: «Это необходимо людям — прямое эмоциональное общение, к тому многие увлекаются этой музыкой».
Барри Уланов:
«Я слышал Джона Колтрэйна еще до того, как увидел его с Майлсом Дэвисом, и следил за его карьерой до самой его смерти. Единственное слово, которым я всегда определял его музыку, это «vigorous» — энергичная, решительная. В ней я слышал боп и прочее, слышал и стомповое теноровое звучание, — видимо, из его ритм-энд-блюзовой практики. Я почувствовал в его музыке серьезные и глубокие раздумья о смысле бытия — нечто такое, что до сих пор ассоциировалось у меня лишь с одним музыкантом — Чарли Паркером. Хотя Птица был мелодическим гением, а медитативность Колтрэйна обнаруживалась главным образом в гармонической сфере (и в значительно меньшей степени в мелодической), я продолжаю ассоциировать этот дар с гениальностью».
Пришло время называть его Трэйном.
Как раз перед поступлением к Майлсу Дэвису некто — cтoль же неизвестный человек, как и тот, кто открыл ему наркотики — дал ему прозвище «Трэйн», и оно удержалось. За исключением разве что Бенни Голсона, Билли Баррона и немногочисленных близких друзей, для которых он всегда оставался Джоном, Колтрэйн стал теперь Трэйном, подобно тому, как Чарли Паркера сперва называли «Ярдбёрд» (домашняя птица), а затем это прозвище было сокращено до «Бёрд». Эти метафоры метко характеризуют обоих музыкантов. Паркер был птицей свободного полета, человеком, оторвавшийся от своих корней, благодаря комбинации артистического и творческого гения и полному отсутствию личной дисциплины. Он был неугомонен, и его дух был так же свободен, как воздух, которым он дышал. Не обладая даже минимумом сдержанности, он не находил общего языка с теми, с кем пытался общаться. Птица упрямо шел к неизбежному финалу, название которому — ранняя смерть.
Трэйн, с другой стороны, при всей своей необузданности и исканиях всегда был человеком, владевшим собой. У него была глубокие корни, он всегда сознавал свое наследие, был независимым и дисциплинированным и, как подразумевает его прозвище, наращивал свою силу и мощь, постепенно увеличивая земную скорость я достигая своего высшего предназначения не столь быстро, как Птица, но в гораздо лучшей форме.