Эта дилемма никогда (или во всяком случае очень не скоро) не нашла бы удовлетворительного разрешения для обеих сторон (белых критиков и черных музыкантов), если бы ДеМайкл — этот высокий, тонкий человек с густыми черными волосами, постоянно падавшими ему на лицо, южанин, симпатизирующий джазу вообще, а негритянским музыкантам в особенности — не стремился искренне понять музыку Колтрэйна.
Но первая его реакций при «живом» прослушивании саксофониста выразились примерно следующими словами:
— Зачем он играет все эти звуки?
Музыка смутила его и вызвала беспокойство. Он слушал с трудом, преодолевая постоянное желание уйти. Но, подобно черному Джеральду МакКиверу, на белого Дона ДеМайкла произвела огромное впечатление тема «Summertime». (Впоследствии ДеМайкл назначит помощником редактора Билли Куинна — первого негритянского журналиста, удостоенного чести работать в белом журнале.)
Но как только ДеМайкл начал осваиваться с колтрэйновской версией музыки Гершвина, саксофонист вновь разочаровал его, издав несколько грубоватых, визгливых звуков, которые для журналиста казались воплощением дурного вкуса. Однако во время перерыва Колтрэйн объяснил это с обезоруживающей улыбкой:
— Это просто для того, чтобы собрать вместе ритм-группу.
Такая обезоруживающая искренность со стороны Джона, отсутствие в его объяснениях каких-либо уверток, которыми обычно пользовались другие музыканты, вызвали у ДеМайкла еще большее расположение и желание познакомить читателей журнала с личностью и творчеством этого музыканта. Джон колебался, но Дон ежедневно приходил в «Сатерлэнд», слушал квартет и обсуждал с Колтрэйном форму статьи. Предполагалось, что Джон будет рассказывать о себе и о своей музыке от первого лица, а его имя будет стоять под статьей рядом с именем Дона в качестве соавтора. В конце концов Колтрэйн согласился.
Статья вышла в номере «Даун Бита» от 29 сентября 1960 года. Как и предполагал ДеМайкл, она в равной мере раскрывала личность человека и музыканта. Особенно примечательны были высказывания самого Джона. Например, о Джоне Ходжесе: «А та уверенность, с которой играет Рэббит! Я бы хотел играть с такой уверенностью, как он». Об уважении к музыкальным традициям и своей постоянной учебе: «Я решил, что необходимо оглянуться назад, на старое, и постараться увидеть его в новом свете. Я не прекратил учебы, потому что далеко не все освоил в своей музыке».
Но, вероятно, наиболее важным из сделанных им заявлений, которое до конца жизни защищало его от объединенных сил критиков, музыкантов и публики, касалось вечной проблемы отношения традиции и новаторства: Не хочу постоянно двигаться вперед, но не заходить настолько далеко, чтобы не видеть того, что делают другие».
Стив Дэвис:
«Однажды перед рассветом мы выехали из Денвера в этом фургоне. Джон хотел немного поспать и дал Элвину вести машину. Я спал на переднем сиденье, Джон и МакКой — сзади. Вскоре я проснулся и посмотрел на спидометр. Элвин гнал под 90, он работал рулем и акселератором, как на ударной установке. Я разд будил МакКоя, он Джона, и мы попросили, чтобы Джон сам вел машину».
Элвин Джонс:
«Однажды я попросил у Трэйна машину, чтобы съездить на свидание, а когда погнал домой, то очень торопился. Я ехал слишком быстро, меня вынесло с дороги и ударил об дерево. Машина совсем разбилась, а я отделаться лишь несколькими синяками и царапинами. Когда я рассказал об этом Трэйну, он лишь улыбнулся: «Я всегда могу купить другую машину, но Элвин Джонс есть только один».
Подобно Стиву Дэвису и МакКою Тайнеру, Элвин Джонс учился музыке частным образом, когда еще ходил в школу. Когда-то он мечтал стать доктором, а не барабанщиком. Но скудость семейных доходов и музыкальный талант окончательно определили его судьбу. По тем же причинам он, вероятно, бросил среднюю школу после 10 класса. Пока он учился игре на ударных у частных преподавателей, ему пришлось перепробовать множество профессий. Подобно Джону Колтрэйну он прочитывал все книги о музыке, какие только попадались ему в руки.