Вскоре он покинул Аргентину и переселился в Европу. Но прежде чем осуществить столь радикальные перемены, он отправил Колтрэйну через своего друга — торговца полотном — подарок, выражая таким образом свое восхищение музыкой Трэйна и благодарность за уроки, полученные от него.
Это был футляр для тенорового саксофона ручной работы, из зеленой кожи, с шелковой подкладкой внутри и золоченой надписью «Трэйн» снаружи.
Колтрэйн получил футляр, но не знал даже, кого благодарить за такой подарок, потому что вместо фамилии Гато написал только: «От друга из Буэнос-Айреса».
В следующем году Гато со своей женой переехали в Рим.
Когда они узнали о предстоящем концерте Джона в Милане, то приехали послушать его. После концерта они пошли за сцену, чтобы познакомиться и здесь в углу артистической уборной увидели футляр, который посылали ему в подарок.
— О, вы из Аргентины?! — воскликнул Колтрэйн, когда они представились. Затем он показал на футляр и пояснил:
— Некто из Аргентины прислал мне этот подарок, и он мне очень нравится.
Когда Барбиери признался, что некто — это он сам, Колтрэйн поблагодарил и сказал:
— Прекрасная вещь!
И с юмором в голосе, но сохраняя полное серьезности выражение, добавил:
— А вы не могли бы мне прислать еще один — для сопрано?
Иду Кришнамурти:
Маленький барабанщик выбивал радостный ритм, а вскоре к нему присоединился тростьевой инструмент, и они вместе наполнили воздух. Барабан доминировал, аккомпанируя одновременно флейте. Последняя стала замирать, но барабанчик продолжал — резвый и чистый, — пока снова не соединился с флейтой.
Леди Трэйн:
Однажды Джон сказал мне: «Конец всех песен — это Элвин».
Элвин Джонс — Меркурий, а Меркурий — планета, ближайшая к солнцу, геофизические особенности которой заставляют ее вращаться обращенной одной стороной всегда к жгучему солнечному свету, тогда как другая постоянно погружена в ночной мрак и холод.
У Элвина тоже есть своя светлая и теневая стороны и очень редко (а практически никогда) можно увидеть пограничную зону.
Он весь — альтернатива, его «я» постоянно разобщены. Когда ему хорошо, это один из лучших людей в мире. Ио если его настроение хуже добродушного, то более неприятного человека трудно найти.
В те времена, помимо музыки, его интересовала выпивка, наркотики и женщины. Он мог выпить кварту в день, принять 6 уколов и сбегать к бабе так же быстро, как на кухню за куском баранины. По возвращении на сцену музыканты обычно спрашивали:
— Элвин, ты, наверное, ебешь чувиху с той же интенсивностью, как и свои барабаны?
Им движет какой-то неописуемый, даже неизвестный внутренний источник страсти, безумства. Если он на что-нибудь сердится, то уходит со сцены, по пути срывая с себя рубашку. Он хватает тройной джин и мчится вон, и волны пара поднимаются над его голой грудью.
Он может опоздать на работу или не прийти совсем. Ио если даже придет, то может уйти раньше, подмигнув сидящей за ближайшим столом девчонке, которая, разумеется, отправится вместе с ним.
Однажды какой-то слишком шумный посетитель чуть не остался без головы, когда Элвин вдруг сорвал тарелку и метнул в его сторону. Тарелка пролетела в дюйме от громогласного завсегдатая!
Элвин развелся с первой женой Ширли, белой женщиной, почти такой же высокой, как и он сам. После смерти Трэйна он женился на японке по имени Кейко. В промежутке между ними у него бывали женщины отовсюду, любых рас и национальностей, которые любили барабанщика в разной степени, но в одинаковой считали центром тяжести ансамбля.
Потому что главным аккомпаниатором Джона Колтрэйна был все-таки Элвин Джонс, а не МакКой Тайнер или Джимми Гаррисон.
Это было вообще-то не совсем обычно; даже такие лидеры-барабанщики, как Макс Роач или Арт Блэйки никогда не поднимали роль ударных на такую высоту, как это сделали Колтрэйн и Джонс.
Джон хотел иметь позади себя сильного, звучного барабанщика и нашел его: Элвин часто играл на столь высоком уровне громкости, что лидера было едва слышно даже на теноре, не говоря уж о сопрано.
Но Элвин по-настоящему любил Джона, а двойственность отношений со своим шефом и другом часто позволяла ему обращаться к Джону с конкретными просьбами:
— Эй, Трэйн, можно мне взять аванс в счет зарплаты на этой неделе?
На этой неделе, на прошлой, на будущей — одно и то же.
Колтрэйн неизменно отвечал согласием, но не придавал этому значения. Каким бы разорительным Джонс ни был, он был необходим Колтрэйну, потому что, выражаясь музыкально, Джонс часто бывал в ударе. Через все 45-минутное соло он мог держать превосходный ритм, а потом сообщал: «Это была просто долбёжка».