— Они на том свете все вместе Лера. Пусть покоятся с миром, в Кексгольме. Там им лучше, — возразил отец. Он видел этот раскол в семье, что произошёл на первый взгляд случайно. Но, на самом деле был закономерен. Навсегда оставшиеся в России мама и дедушка с бабушкой, будто бы осознанно выбрали этот путь. Если не та бомбардировка, возможно всё было иначе. Но, не искали смерти для себя тогда, на железнодорожной станции. Впрочем, как и Рюрик за много веков прежде Фёдора Алексеевича, в Кареле.
Другая часть семьи, что бежала из ставшей для них чужой России, лежала на Сорвальском кладбище в Выборге. Они не могли принять происходящее оставаясь верными прошлому. И, теперь, пусть и снова оказавшись в одной стране, были похоронены в разных местах. Много раз переходящие из рук в руки земли, приютив их, всё же стали в итоге Русскими.
Вечером втроём пили чай в большой гостиной, стены которой украшали фотографии родственников. Наблюдая за теми, что оставались на этом свете, радовались, что квартира опять принадлежит их семье.
Не так рад был тому Павел Александрович, что удалось выкупить незаконно заселённую при захвате города, большую часть квартиры, сколько понимал — никогда уже не вернуть той прежней жизни, что видели её стены. Хоть хранили ещё на себе высокие потолки остатки лепнины, а окна настоящие, не поменянные на стеклопакеты стёкла, современная мебель контрастируя с доставшимися ей интерьерами примиряла прошлое с настоящим, пусть и вызывая некоторое противоречие.
Павел с Ингой не могли отказаться от квартиры в Выборге, не в силах решиться даже на её сдачу в аренду, уезжали лишь на лето в пустующий дом дочери под Хельсинки.
Теперь, такая большая для двоих, оглушала своей пустотой супругов, что, словно великую тайну, тянули на себе её пустоту из прошлого в будущее, не в силах избежать своей участи.
Инга, сильно изменившаяся после смерти своих родителей, теперь боялась Питера. Словно пряталась в пустоте Выборгской квартиры, находя в ней некую значимость всего происходящего, как с ней, так и со своим мужем.
Нет, не любила она его, так и не сумев зародить в себе это чувство. Но теперь, каким-то чудом оставшись с ним вместе, не потеряв на протяжении жизни, уже давно начала чувствовать к нему некую привязанность, как ощущают к любимой, пусть уже и старой, но греющей душу вещи.
Давно уже спали раздельно. Но, то ли от страха пустоты комнат, то ли от холода Выборгских ночей, но, перебралась к нему в кровать, сразу же после смерти свекрови. Возможно боялась её присутствия в квартире. Но, не будучи ни в чём виновата перед ней, всё же понимала; та знала о её холодности к Паше. Теперь же будто согревал её ночью в постеле.
Нет, не прижималась к нему телом. Ощущение, что рядом с ней, хорошо знакомый, каждым движением, словом, жестом человек, охраняет её покой ночью одним только своим присутствием, радовало её.
— Знаешь Инга, а не съездить ли нам на Валаам? — нарушил тишину ночи.
— Зачем? Ведь мы там были.
— Он сильно изменился с того времени.
— Но, в глубине души, для меня остался таким, как запомнила его.
— Мы, всего лишь одним днём. Вечером будем уже дома.
— Хорошо. Но ты не боишься разочароваться в увиденном?
— Разочароваться!?
После того, как 18 сентября 1989 года по инициативе Митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия начал вновь обживаться Валаамский монастырь, сообщение с островом было налажено с помощью Метеоров, время в пути сократилось до одного часа пятнадцати минут.
Издалека сбросив скорость, опустился на озёрную гладь, утопив свои крылья в воду. Теперь медленно скользил вдоль монастырской бухты. Чёрные фигурки, видневшиеся на берегу, говорили о возвращении монахов. Но, всё равно вспоминались те, лишённые своих конечностей, кувыркающиеся, как им тогда показалось, в попытке передвигаться, будто полноценные люди.
Сегодня остров был другим. Прежде всего поражал своей аккуратностью. На зданиях не было трещин, обсыпавшейся штукатурки. В колокольне виднелись вновь отлитые колокола. Маковки и кресты, сверкали на северном солнце своей позолотой.
Создавалось впечатление, будто всё, что видел их глаз, отстроено заново. Но тут же возникал закономерный вопрос; а не наступит ли тот день, когда будет вновь разрушено? Казалось; резкий контраст между созиданием и разрушением навсегда въелся в эти стены, что сегодня выглядели словно новые.