Часть II. Возвращение
Глава I. Возвращение
Долго стоял перед дверью, любуясь медной табличкой с надписью на немецком: "Baron und Baronin Kurstein". «Барон и баронесса Курштайн». Это же та, что была в их Санкт — Петербургской квартире. Догадался, супруга распорядилась её снять перед отъездом.
Стало приятно от того, что покинув свою квартиру, вновь ощущал себя дома. Как много связано всё же у них именно с этим местом. Его предок Яков воевал с шведом, за Выборг, комендантом которого был Захариас Аминофф, дальний родственник его Валерии. И, теперь он с женой возможно нашёл тут своё новое счастье. Но, такая дальняя дорога, что оставалась позади, всё ещё не давала его памяти покоя. Мысленно был ещё там, в такой недалёкой России.
Позвонил.
Вскоре дверь открыла баронесса. Будто всё время ждала этого звонка, не просила домработницу, оказавшись быстрее неё в прихожей.
— Яков! — увидела своего супруга. Почти четыре месяца не виделись они. Сильно изменился за это время.
— Что, не похож? — боком, словно виноватый в том, что остался жив, вошёл в квартиру Яков Карлович.
— Постарел, — с грустью заметила Торбьорг Константиновна.
— Валерия, — назвал её второе имя, — Я так скучал по тебе. Знаешь, все эти проблемы с недвижимостью не стоят того, что приносит с собой разлука. Вчера, волею судеб оказался в нашей брошенной квартире. Там мне показалось; больше не увижу тебя. Это так страшно. Уверяю тебя. Так страшно.
— Ну, что ты! Что ты! Теперь ты дома, и мы опять вместе. Скоро потеплеет и поедем к нашим молодожёнам, Лизавете и Фёдору, увидимся с внучкой. Может они приедут к нам. Видишь, на зиму решили остаться в Кякисалми. Всё будет хорошо, — гладила по голове.
— Это невыносимо Торби, — назвал её так, как давно, в молодости, когда ещё только поженились. Редко употреблял это слово. Слеза прокатилась по его лицу. Ах! Эта проклятая революция! Как же опасна для людей.
— Мой милый Яшенька, — гладила его по седой голове баронесса. Волосы носил не очень длинные, с юности зачёсывая назад, тем самым открывая большой лоб.
Снял пальто, прошли в гостиную. Присели на диван.
— Скоро будет обед. Здесь он немного раньше, чем в Питере. Так уж повелось. Впрочем, тебе надо помыться с дороги. Думаю, как раз успеешь. Маша всё приготовит, — вскочила, побежала звать прислугу.
— Что ты? Я тебя умоляю! Вечно ты спешишь. Посиди со мной. Последнее время я стал чересчур лиричен.
— Ты таким был всегда. Я то тебя хорошо знаю, — раздавалось уже из кухни.
— Валерия, а нет ли у тебя в квартире свежих газет? — постепенно успокаивался Яков Карлович.
— На консоли у дивана.
Взял первую, наугад. Выборгские ведомости. Раскрыл.
Начал читать. Жадно вчитывался. Искал информацию о том, что ждёт их впереди. Хорошо было известно; выезд русских в близлежащую Швецию категорически запрещён её правительством. И, в случае волны репрессий скрываться было негде. Выборг становился последним их пристанищем. И, даже Шведская родословная его супруги не могла помочь в оформлении визы — имея второе гражданство, не могла обеспечить им всю семью. Слишком много воды утекло с тех пор, как её предки покинули свою Родину. Впрочем, если начать заниматься этим вопросом, то, какая-то надежда всё же имелась. Но, для этого следовало переселиться в Гельсингфорс, революционная обстановка которого пугала своей схожестью с пережитым однажды в Петербурге.
Писали о гражданской войне, расколовшей Финляндию надвое. Многие статьи намекали на скорую близость ввода Германских войск, собственно уже находившихся на Аландских островах, и высадившихся на полуострове Ханко.
Нет, не скрыться теперь нигде от всей этой большевистской заразы, делившейся, размножавшейся, как клетка холеры, или правильнее сказать чумы, на территориях, хоть какое-то отношение имевших к России. Словно та, очень давно занесла в них заразу, которая теперь, когда минул инкубационный период, стремительно развивалась. И, не имея противоядия, не зная о прививках, оставалось только переболеть этой болезнью, дабы получить некую индульгенцию на право самостоятельной жизни, оставшимся в живых.
— Господин барон, ванная готова, — только лишь заглянув на мгновение в комнату, поставила перед фактом Мария.
Как же давно не принимал ванной. Да и сама сантехника, которая ещё так недавно была для него в порядке вещей, сегодня не только удивляла, но и говорила о быстротечности жизни.
Но, нет. Теперь то уж точно поживёт ещё. Пусть и рядом с красными, большевистскими финнами, но не там, с русскими, которых теперь боялся. Нет, это не был страх получить пулю в лоб. Скорее другой, говоривший; дни его сочтены, впрочем, как и сама Россия, летевшая теперь в пропасть со всеми её победами, достижениями, великими смыслами. Что же оставляла она после себя?