- Здравствуй, Максим! Что-то случилось? Вид у тебя растерянный. Родители заболели?
- Всё в порядке, Елена Николаевна, я к вам, в гости, можно? Не прогоните?
- Конечно, конечно, проходи. Я тут пирожки затеяла с яблоками, угощу тебя. К нам редко гости приходят. Разве, что дети забегают, иногда. Антон Захарович болен, лежит, редко встаёт с кровати. Так мне одной приходится суетиться и по дому, и с работой. Дети уговаривают, чтобы бросила работу, но я не могу. Привыкла. На работе отвлекаюсь, от грустных мыслей, коллектив помогает.
В квартире запах лекарства щекотал нос, и я непроизвольно вздохнул. Сразу возникла ассоциация с аптекой и больницей. Неприятные мысли, о том, что должно случиться ночью, так и просились наружу. Захотелось открыто поговорить с соседями. Не таясь. Но заглядывая в добрые глаза хозяйки, передумал. Женщина в возрасте, и тут такое. Муж поздно вечером откроет газ… Взрыв. Нет, надо с глазу на глаз, с Антоном Захаровичем.
В прихожей я снял обувь, и последовал за хозяйкой на кухню. Честно говоря, не знал, как начать разговор, и объяснить, вещи, необъяснимые.
- Антоша утром уснул. Ночью сделала укол, обезболивающий. Ну, рассказывай, как работа?
- Я знаю про болезнь Антона Захаровича. Сами понимаете, Елена Николаевна, плохие новости расходятся быстрее, хороших.
- Ты прав. Антоша в последние дни совсем плох, мало ест, жалуется на боли в желудке. И больница не помогла. Он там две недели пролежал, а толку никакого. Заплатили уйму денег, выписали лекарства, и всё. Доктора привыкли деньги брать. Не то, что раньше. Хоть и беднее жили, зато люди другими были. Более совестливыми и порядочными.
Она показала рукой на полку заставленную лекарствами. Я покачал головой, и насупился. Елена Николаевна поставила полную тарелку с пирожками на стол, и налила чай.
- Может сметанки, Максим?
- Спасибо, Елена Николаевна, не откажусь.
Пирожки и впрямь были изумительными. Сочными, ароматными, с хрустящей корочкой. Я отвечал на незатейливые вопросы, Елены Николаевны, и соображал, как бы поговорить с хозяином. Половина тарелки незаметно опустела, и я уже с трудом, допивал чай.
- Наелся?
- Наелся, спасибо большое. Я в последний раз, так у мамы кушал.
- Наташа плохо готовит?
После паузы, вспоминая, что вчера творила Наташа, я с грустью ответил: Мы поссорились…
- Дело молодое, Максим. Я тоже с Антошей, не один раз ссорилась, и даже из дома уходила. Если любит, простит, и помиритесь. Иногда людям нужно побыть наедине с собой, проверить чувства. Это только на пользу, поверь мне, Максим.
Из соседней комнаты раздался вопль, прерывистый, жуткий.
- Лена, Леночка.
От неожиданности я вскочил со стула, и растерянно смотрел по сторонам. Сердце бешено колотилось в груди.
- Сиди, сиди, я сейчас. Проснулся, Антон Захарович.
Елена Николаевна вышла, и оставила меня наедине со своими мыслями. Тяжёлыми, и горестными.
- Можно мне его увидеть? – спросил я, когда Елена Николаевна вернулась.
- Сходи, он уже не спит, будет рад гостю.
Она сжала мне руку, и едва не заплакала.
На кровати, в полумраке, лежал бледный, худой, с чёрными кругами под глазами, Антон Захарович. В комнате трудно дышать, от задёрнутых штор, и наглухо закрытых окон. Глаза хозяина были едва прикрыты, дыхание прерывистое, с хрипом. Он услышал, как я взял стул, поставил, и уселся рядышком.
- Какие гости у нас! Рад тебя видеть Максим. Какими судьбами? Молодец, что к старикам заглянул.
- Антон Захарович, я бы хотел с вами поговорить.
Мой голос звучал отрывисто и глухо. Каждое слово давалось с трудом, как будто я, изучая иностранный язык, искал для перевода, подходящее слово, и если находил, то задумывался, оно это либо нет.
- Дело серьёзное? – спросил он, улыбнулся краешком губ и подмигнул.
- Серьёзнее и быть не может.
- Ты как-то взволнован, Максим. Что случилось?
- Антон Захарович, - говорил я шёпотом, поглядывая искоса на дверь. Не хотелось, чтобы Елена Николаевна стала случайным свидетелем нашего разговора.
- Не стоит делать то, что вы задумали.
- Я не понимаю тебя.
Антон Захарович напрягся, и слегка отстранился. Я заметил, как в его глазах промелькнул испуг. Он пошевелил ногами, под одеялом, и чуть приподнялся.
- Я не знаю, что говорят в таких случаях. Какие нужны слова.
- Прости меня конечно, Максим, но я...
- Перестаньте. Очень прошу.
Я положил руку на ноги Антона Захаровича, и чуть придавил.
- Нельзя этого делать. Нельзя. Живите столько, сколько вам положено. Радуйте жену, детей. Мне страшно произносить такие слова, потому, что я гожусь вам в сыны. И всё же. Самоубийство не выход.