- Вот и хорошо!
- Простите, я не понимаю, - немец закрыл голову руками, потому что новый взрыв раздался совсем близко.
Воспользовавшись моментом, Белугин сноровисто извлек «наган» и ловко перемахнул через прилавок. Взгляд выхватил белое как мел лицо, безумные глаза, открытый для крика рот… Удар! Под ручкой револьвера что-то неприятно треснуло, будто сухой прут переломили пополам. Ювелир начал медленно заваливаться назад, сползая по стене.
Евгений, не испытывая абсолютно никакого волнения, спокойно обошел прилавок, не торопясь подошел к входной двери и тщательно запер ее. Аккуратно выглянул наружу. По улице бежали, пригнувшись, орущие что-то неразборчивое люди, от завалившейся на бок кареты валил дым неприятного белесого цвета, в котором метались неясные тени. Пальба не прекращалась. Где-то вдали уже слышались длинные трели свистков городовых. Надо было поторапливаться.
…Старинное тяжелое кольцо с большим сапфиром призывно подмигнуло ему из безжалостно разбитой витрины, и скрылось в темном зеве саквояжа, когда из двери, ведущей во внутренние помещения магазина, неожиданно выскочила толстая седая старуха. Белугин в этот момент как раз шел к кассе, застегивая на ходу замок.
- Генрих, Генрих… Кто вы такой?.. Что вам здесь нужно?!
- Что ж тебе дома-то не сиделось, старая карга! – сказал с досадой Евгений и ударил наотмашь. Женщина упала без единого звука и больше не шевелилась. Белугин споро опустошил кассу, а затем полез под прилавок, где ювелир держал футляры с украшениями. В принципе, можно было вообще ограничиться одним только сейфом и уже добытыми драгоценностями, но возиться с хитроумными запорами не хотелось. Да и времени было жалко. Того и гляди, к месту нападения на карету, прибудут полицейские, оцепят район, начнут хватать всех, кто покажется им подозрительным и тогда уйти незамеченным будет очень сложно.
- Помогите! – кто-то громко стучал в дверь, отчаянно дергая за ручку. – Умоляю, помогите! Откройте!
Евгений осторожно выглянул из-за прилавка, стараясь держаться так, чтобы его не было видно. Рассмотреть ломившегося в магазин человека не получалось и Белугин вытянул шею повыше.
О-ля-ля, как говорят лягушатники! Какая встреча! Тот самый чахоточный юнец – Евгений постоянно забывал его имя - не то Леонид, не то Вадим, с белым как мел лицом, растрепанными волосами и длинной свежей царапиной на щеке, прильнул к стеклу и силился рассмотреть что-нибудь в полутемном помещении.
Ах, как он не вовремя! Того и гляди, привлечет к этому месту ненужное внимание. Что ж, ты сам выбрал свою судьбу. Белугин решительно поднялся и быстрым шагом направился к входу. Чахоточный, заметив его, удвоил усилия, пытаясь ворваться внутрь.
- Да тише ты, малохольный! – сердито прикрикнул на него Белугин, поворачивая ключ. – Дверь сломаешь. – Другой рукой он взвел «наган», приготовившись выстрелить, как только боевик окажется в магазине.
- Помоги…, - пискнул жалобно юноша и вдруг, повернув голову, отчаянно вскрикнул и побежал вниз по улице. Евгений ошарашено уставился ему вслед, не понимая, что так напугало его незваного гостя.
Огромная тень быстро пронеслась мимо, заставив Белугина отшатнуться. Оглушительная дробь подков по булыжной мостовой, страшный свист воздуха, рассекаемого занесенной шашкой, стремительный росчерк стали, звук удара и предсмертный стон оседающего человека, чья голова вдруг раскололась как гнилой арбуз – все это заняло буквально нескольких секунд. А потом бородатый казак в фуражке с голубым околышем поднял заржавшего коня на дыбы, свирепо гикнул и помчался стрелой дальше, преследуя бегущих по улице людей.
Уф-ффф! Оказывается, все это время Евгений стоял замерев, не дыша. Ребристая рукоятка револьвера почему-то оказалась влажной и Белугин, с трудом разжав сведенные судорогой пальцы, тщательно вытер мокрую ладонь прямо об пиджак. Варвары! Какие они здесь все-таки варвары! А он, слюнтяй, еще, помнится, мучился, размышляя в свое время о том, насколько нравственно столь легко и бесцеремонно ломать судьбы аборигенов, даря и отнимая их никчемные жизни, вторгаясь в промысел божий. Нет, больше никаких соплей, только дело!
Поздно ночью, когда утомленная любовью Ольга, лежала, прижавшись к нему горячим, словно печка, телом, Евгений, небрежно раскуривая папиросу, лениво ответил на заданный ею вопрос уже без малейших колебаний:
- А почему я должен жалеть этого юношу? Идя в террор, он сам выбрал свою возможную судьбу. В конце концов, разве не лучше, прежде всего для него самого, погибнуть сейчас, в один миг, нежели мучиться несколько лет, медленно угасая из-за разъедающей его тело изнутри болезни? И потом, дорогая, так ли важны все эти винтики, обслуживающие беспощадную машину под названием Революция? Главное – это конечный результат, а все остальное вздор! Вздор и мелочи. Чем террор отличается от иных составляющих революционной «работы»? Ничем!