-- Пусть так, -- сказал Керн. -- Но раз задача в том, чтобы сломать его убеждения, есть прекрасный способ сделать это. Я скажу ему, что я партийный ревизор из центра и что я спасу его жизнь, так что он должен мне сапоги лизать. Это может сработать. Сильные мужчины обычно сентиментальны.
-- Вы и в самом деле так наивны? -- поморщился Юрий. -- Не будет он лизать ваши сапоги. Таких, как он, гадов ломает только боль. Но в вашей методике есть здравое зерно: забыть его в камере на некоторое время -- это хороший способ напомнить ему о его обязанностях истопника. Ведь у нас твёрдая дисциплина, и каждый занят своим делом. Раз истопник сидит в камере, все помещения для населения не отапливаются. А не отапливаются они потому, что истопник слишком громко демонстрировал свои политические убеждения сотрудникам администрации. Ночи ещё холодны, людям придётся прилично помёрзнуть. И как вы думаете, что наш контингент, наш средний класс заявит этому истопнику, когда тот вернётся в своё жилище? Людям вовсе не приятно сидеть в холоде только потому, что назначенному администрацией ответственному истопнику вздумалось не вовремя вякнуть что-то лишнее. Думаю, после этого у него резко поубавится сторонников идейной базы, не так ли?
Юрий взял Керна под руку.
-- Искусство управления людьми -- это прежде всего искусство тонкого манёвра. Учитесь, товарищ Керн! Учиться, учиться и учиться -- вот главная историческая задача нашего класса на пороге будущего бесклассового общества!
Керн вернулся в комнату в поганом настроении. Не спалось. Было около часу, за окном натягивало с юга тучи, по комнате сильно пахло сморчками.
Сосед Керна, дозорный, не спал.
-- Ну, и как? -- спросил он. -- Пришил Бенедиктова?
-- С чего бы! -- удивился Керн. -- Руки марать.
-- Плохо, что не пришил. Это Юрка тебе подлянку подстраивал. Годишься ты в гостиоры или нет. Если рука твёрдая и в сердце жестокости много -- тогда годишься. А так -- застрянешь здесь. Сошлют в управленцы нижнего звена. Или, как меня, в дозорные. А мог бы и вообще из администрации в население укатиться, только бумажки у тебя увесистые. Но Юрка теперь будет сильно недоволен.
-- Да зачем ему? -- спросил Керн, укладываясь.
-- Вербует в гостиоры. Это, брат, такое дело! Страшное дело. Загадочное. Ни на одну голову не налезает. Опять же, они там на тайном посвящении должны отдать часть себя.
-- Какую часть? -- заинтересовался Керн.
-- А-а, -- дозорный окончательно потускнел лицом. -- Давай спать. Не убил -- и ладно. Но только смотри теперь в оба. Как бы промах нигде не сделать.
-- Я редко промахиваюсь, -- успокоил его Керн.
Оно помолчали, возясь на жёстких постелях. Каждый слышал, что другой не спит, погруженный в тяжкие мысли.
-- А что, говорят, много расстреливать будут? -- спросил вдруг Керн шёпотом.
-- Говорят, много будут расстреливать, -- таким же шёпотом ответил ему дозорный.
-- А кто говорит?
-- Товарищ Олег говорит. Красную Зону крепко придётся почистить. А там и за Периферию возьмёмся.
-- А Периферия -- это где?
-- А везде. Где по-старому живут. Вот где мне никого не жалко! Довели, понимаешь, всю планету до ручки...
-- И что же, прямо всех под расстрел?
-- Ну, кого куда! А ты их не жалей, не жалей! Ты тут в первый год не был, а тут такие суки сидят! То им подай, так их обслужи, этого им надо, того надо, работать они не будут и не желают... Тьфу! И всё время -- права, права, права! Только у них и есть права! А мы -- быдло сермяжное! Нет, правильно товарищ Олег их к ногтю берёт! Я бы всех тут под пулемёт поставил! Только по-честному, без гостиоров без этих... А ну их всех! Давай, товарищ, спать, два часа ночи уже, а в шесть -- опять подъём. И мне ещё втык будет, за девку сбежавшую. Давай... давай!
Он поворочался ещё минутку и захрапел.
Заснул и Керн -- мозг его утомлён был странными впечатлениями сегодняшних суток.
Керн проснулся под утро; в окне серело, по цинку подоконника стучали редкие дождевые капли. Соседа не было, койка его стояла смятая и неряшливая. Стрелки стояли на пяти часах. Спасть хотелось мучительно, но переживания и мысли давили сильнее, чем тяга к сну.
Два дня назад, в рабочем комитете, Керн даже представления не имел о том, с чем ему предстоит столкнуться. До этого времени он работал в отряде гражданской защиты Дозорной Службы, строил на случай новых бед противорадиационные убежища на городских окраинах. В комитет его вызвали прямо с работы. Изложили суть проблемы: рабочая коммуна, расположенная в двух днях езды от города и населённая беженцами из заражённых районов, оказалась во враждебном, бандитском окружении. Требуется помочь коммунарам организовать крепкую и грамотную оборону.
Керн согласился не задумываясь: по временам он чувствовал в себе военное призвание, столь дискредитированное в глазах общества страшными событиями последних лет. Он был готов и к тому, что придётся принимать крутые меры. Когда экологи, подсчитав последствия третьей мировой войны, объявили, что земной биосфере осталось жить чуть меньше года, во многих местах стало по-настоящему страшно. В трудных условиях выживали лишь те человеческие общества, которые умели противостоять гибели коллективными, общественными усилиями. Так случалось уже не раз, и всякий раз, стоило обстановке чуть поправиться, как находились те, кто стремился оседлать и направить в свою пользу это коллективное движение. Потребовались столетия эволюции общественных механизмов и технологий, чтобы распознать такие поползновения в зародыше. Носителями объективной части этого знания стали те социологи и историки, которые нашли в себе смелость отказаться от господствовавшей в последние предвоенные времена "цивилизационной" модели развития общества, вернуться к поиску глубинных закономерностей человеческого жизнеустройства. Это знание, точное и сложное, было совершенно открытым для любого, кто соглашался с его необходимостью; тем большее горе несли людям авантюристы, пытавшиеся облечь объективные истины исторических процессов в сладкую облатку готовой к употреблению идеологии. За отважными учёными-гуманитариями объявлена была призовая охота; "гуманитарное" становилось синонимом всяческой лжи, а между тем полуобразованные сладкопевцы продолжали сулить человечеству мгновенное и беспроблемное избавление от всех бедствий. Это была верная смерть. И это поняли. По всему миру люди объединялись, стихийно или организованно, чтобы дать окончательной всеобщей гибели отпор. И смерть отступала. Уничтожались радиоактивные отходы, очищались города и поля, вновь появились продовольствие, инструменты, медицинские принадлежности... Организованная жизнь оказалась способна победить и на это раз. Но каждый день этой жизни был полон борьбой.
Поэтому Керн не мог рассчитывать на то, что жизнь его пройдёт среди безоблачных горизонтов. Люди его поколения готовы были расплачиваться за иллюзии своих предков, и высокая цена вовсе не пугала их. Но то, что он увидел здесь, в трудовой коммуне, выходило за рамки его представлений об этой необходимой цене. Безнадёжно неэффективное производство, подчёркнутое разделение между "населением" и "администрацией", лагерный режим, люди, ущемлённые в каких-то неотъемлемых своих правах настолько, что готовы были выговориться об этом первому постороннему, карцер с решётками из ржавых рельс, а теперь ещё и тайное общество каких-то "гостиоров" - всё это никак не вязалось с той спокойной и строгой организацией, которая до сих пор была для Керна привычной средой. Первым побуждением его, ещё после встречи с Тамарой Фёдоровной, было бежать отсюда. Однако самые элементарные понятия о дисциплине, чести и долге запрещали ему побег. Керн получил приказ от доверившихся ему людей, и он будет выполнять этот приказ -- по крайней мере, до тех пор, пока на основании убедительных доказательств не сочтёт его преступным. Но никто -- ни рабочий комитет, ни комиссар окружного дозора, ни любой другой советчик или лидер, -- не мог вменить ему в обязанность мириться с несправедливостью и злом. Зло следовало изобличить, отделить его от иных дел и уничтожить. Этого требовало от Керна одно из важнейших человеческих чувств -- осознание чести.