И все было благопристойно, все было, как обычно, однако, что-то не давало Фалькору покоя, скребло где-то на задворках разума, теребило душу. Он даже после вечерней молитвы и обращения к сонму светлых божеств не чувствовал в себе привычного удовлетворения.
Не смог и заснуть на своем жестком ложе в одинокой келье – роскошной по меркам рыцарства именно уединением вместо общей казармы.
На дворе было шумновато для вечернего времени. Куда-то, переодевшись в неприметные серые доспехи, собирался отряд Серо. Не друга, но славного приятеля Фалькора, с которым было приятно скрестить клинки на тренировке или посудачить за бокалом подогретого вина.
Рыцарь подошел ближе, собираясь проводить товарища по оружию в путь. Серо был сосредоточен и как-то странно, не по-хорошему весел. Увидев Фалькора, первым приветствовал его хищным оскалом. Хлопнув по ножнам меча, выдал:
- Хой, друг! Иной раз я люблю поручения храма более, чем ночной сон! Что может быть лучше, чем пролить кровь ведьмы – любовницы Черного?
- Я предпочту честную встречу на поле брани с самим Черным, - честно и прямо ответил рыцарь.
- Ха, ну… каждому свое, - ответ собрата по оружию не испортил настроения Серо. Скорее уж тот пришел еще в более доброе расположение духа – дескать, хорошо, что нам по нраву разные забавы, на мою долю больше достанется!
Рыцарь легко вскочил в седло и поднял руку, отдавая команду отряду. При движении серый плащ чуть распахнулся, и Фалькор уловил отблеск путевого медальона с характерной выщерблиной на ободе сверху. Зная, как братья-хранители на складах горазды придираться к любой порче магического имущества, рыцарь всегда пристально разглядывал любые предметы, принимаемые во временное пользование. Недоброе предчувствие, смутной тенью одолевавшее белого рыцаря после беседы с начальством, поднялось во весь рост и властно забило в тревожный барабан.
- Вперед, братья! Убьем рыжую ведьму! – скомандовал Серо, и тихий, исполненный скрытого злорадного предвкушения голос его прозвучал для Фалькора грохотом гробовой крышки. Той самой, под которой хоронили смутную надежду на ошибку.
Да, не в добрый час последовал белый рыцарь щедрому предложению обитателей горного монастыря. Спал бы сейчас на своем жестком ложе, и никакие сомнения и муки совести не теребили бы его душу. Увы! Сделанного не воротишь. Да и не жалел ни о чем Фалькор. А еще очень надеялся на то, что он сейчас глубоко заблуждается. Так хотелось, чтобы все его подозрения оказались ужасными, нелепыми, пустыми домыслами.
Белый рыцарь взлохматил пятерней свою льняную гриву и пошел в сортир. Единственное место, где, как он знал точно, услыхав как-то от приятеля, не работали никакие следящие чары, вступая в конфликт с очищающими. Прислонившись к стене, Фалькор подул на ноготь своего указательного пальца, где проступила нет, не черная метка, а небольшая белая закорючка, нацарапанная при расставании поганцем дроу. Просто так, на всякий случай.
- Зэр, - подышав на палец, ощущая себя при этом и дураком, и предателем всех идеалов одновременно, позвал Фалькор.
- О, мой белый приятель! Кого я слышу! Уже соскучился? – удивился дроу, отражая чей-то удар и смаргивая кровь с разбитого лица, половину из которого представлял великолепный серо-лиловый синяк.
- Скажи, ты можешь проверить, все ли благополучно с Марией?
- Конкретнее, - потребовал ответа враз отбросивший шутки дроу, и его противник отступил, проявил несвойственное черным великодушие, позволяя партнеру завершить разговор, не отвлекаясь на бой.
- Не могу, - промолвив Фалькор, едва не отключаясь от боли, вызванной тем, как слишком близко подошел он к границе нарушения клятв Белого Ордена. Один из постулатов его гласил: никогда и ни при каких обстоятельствах не передавать черным ничего, касающегося белых собратьев.
Впрочем, слов более не требовалось, Зэр понял и процедил:
- Вот как. Лицемерные твари…
- Пройди, достойный рыцарь, я даю слово о непричинении вреда телу и душе, - звучный глубокий голос вступившего в беседу пробрал Фалькора до самого нутра. Но отступать перед кем-либо мужчина не привык. Он упрямо сжал челюсть и принял данное слово вместе с протянутой рукой. Обжигающей, как уголь, и леденящей, как снег.