Спустя несколько блаженно-тихих прекрасных минут в Обители условного Света воцарился безусловный дурдом: ор, стоны, скрежет зубовный и хаос. Это спеленатым черным заклятьем сна пленникам лорда Дейдриана повезло пережить все в беспамятстве, а все иные, пребывающие в стенах обители, впрочем, как отчетливо понял Фалькор в эту секунду, вообще все члены Белого Ордена, где бы они сейчас ни находились, одномоментно лишились туманной сети, спутывающей сознание, и познали истину горького пробуждения. И это было больно, пусть оно и было правильно. Свет отнюдь не всегда милосердие, чаще он ослепительная высшая ясность, режущая принудительно распахнутые очи.
Самого рыцаря от болевого некогда спас температурный шок – следствие купания в водопаде, собратья же его в полной мере сейчас ощущали все «прелести» прояснения сознания. И, что еще более занятно, одновременно с прояснением приходило четкое осознание причин помутнения, то есть его властных виновников с магическими кристаллами подчинения, замаскированными под почетные знаки Братьев-Советчиков. Одним словом, желающих «побеседовать по душам» с Советчиками в замке и за его пределами неожиданно нашлось предостаточно.
Фалькор только сейчас уяснил, взирая на разверзшийся ад, почему так мстительно усмехался Черный Властелин, помогая рыцарю Света. О да, лишь жажда мести двигала Владыкой Дейдрианом. Но, положа руку на сердце, рыцарь не мог упрекать черного. Это чудовище, бушующее сейчас в замке, они – светлые – взрастили сами.
Что оставалось делать Фалькору? Следовать извечной истине: не можешь предотвратить – возглавь. По крайней мере, его авторитета и силы должно было хватить, чтобы остановить банальную бойню, обратив ее в справедливое судилище. Ну… в относительно справедливое. Собственный пожар в груди, взывающий к мести не за туманную пелену рассудка, но за едва не загубленную жизнь ортэс, рыцарь постарался сделать пламенем истины.
Закупорив вновь почему-то совершенно полную бутылку, рыцарь высунулся из окна и, перекрывая шум замка, заорал:
- Во имя ортэс, братья, стойте!
Завопи он что-нибудь про свет, милосердие или иное абстрактное понятие, осточертевшее и извращенное сетью подчинения, эффекта бы не было, или, скорее, он оказался бы обратным. Но странное, едва знакомое слово «ортэс» заставило притормозить даже наиболее ретивых мстителей.
Мысленно попросив у Света помощи, Фалькор помчался к собратьям. Бедный, бедный рыцарь, он позабыл старинный постулат: всякое доброе дело наказуемо, и не обратил внимания на еще один, вульгарно близкий по смыслу: «инициатива имеет инициатора».
Одним словом, к середине безумного дня белая верхушка ордена целиком сменилась на одного единственного белого главу – рыцаря-спасителя Фалькора. И самым обидным было то, что сам спаситель этой славы и этого бремени ни на ломаную медяшку не жаждал. Но везет тот, на ком едут. И Фалькор взвалил на себя бремя со смиренным вздохом и смутной надеждой, что теперь-то никто из его соратников не вздумает поднять руку на ортэс, а сам он когда-нибудь еще посидит на милой кухоньке. Там, где так вкусно пахнет домашним печеньем, где так спокойно и уютно, что даже соседство за одним столом с черным рыцарем ни капли не раздражает.
Когда встал вопрос о каре для «кукловодов», Фалькор почти растерялся. Те, кто провоцировал такое, на его взгляд, лишились самого права именоваться рыцарями Света, погрузившись даже не во Тьму, а в грязь, не имеющую оттенка.
Машинально рыцарь, теперь уже официально именуемый спасителем, положил руку на бутыль с волшебной водой. И та толкнулась ему в руку, будто просилась наружу. Фалькор снова осторожно открутил крышечку, и весь замок, собравшийся на суд, замер в благоговейном изумлении. Светящиеся искры, вылетевшие из-под крышки, снова накрыли искристой светлой и живой радугой-куполом все вокруг. Те, кто пострадал от серой сети, получил исцеление, а те, кто был причиной чужих мук и ждал наказания, были ему подвергнуты.
Нет, их не казнили и не пытали. Их кара оказалась иной. Вместо восьмерки – счастливого числа света – братьев-советчиков, помятых «благодарными» жертвами, теперь стояли, лежали, сидели создания, опутанные светлой сетью контролирующего заклинания.
Среди них были почтовые птицы – из тех, которых посылают в те края, где послание не доставить магией, сторожевые ящеры, призываемые для охраны форпостов света в самых суровых землях, и боевые жеребцы, бросаемые хозяевами в гущу безнадежного боя, зачастую даже без седока, лишь с единственной целью – закрыть брешь в обороне, дать разумным двуногим шанс уцелеть.