Вначале все дышат вместе: вдох, выдох, медленнее и медленнее. Вот уже и наши сердца стучат в унисон, словно связанные одним электрическим импульсом, и наконец мы соединяемся, как будто каждый в этой комнате — часть меня.
Наплыв тепла и радости настолько сильный, что я открываюсь почти полностью. Вот только делать это мне нельзя. Нельзя, чтобы кто-то узнал, зачем я здесь на самом деле. Я возвожу стены и прячу их внутри себя, сохраняя часть себя. И, соединенная оставшейся частью со всеми, могу сказать, что здесь есть еще двое частично закрытых: Ксандер и Септа.
Мы дышим, наши сердца бьются, и даже притом, что часть меня скрыта, я ощущаю глубокое, исцеляющее успокоение, бальзам для моей израненной души, какого я не знала никогда прежде.
А потом это уже не только мы, люди. Наше коллективное сознание простирается дальше — к деревьям, строениям и их живым крышам; к обитателям леса, птицам, насекомым. И к Чемберлену тоже. К полям и садам, курицам, которые несут яйца, и коровам, которые обеспечивают молоком, маслом и сыром.
Теперь я понимаю, почему здешние люди не могут есть баранину, телятину и другое мясо. Когда душа теленка — как и его матери — так близка тебе, мысль о том, чтобы приготовить из него обед, просто невыносима. Поэтому все они вегетарианцы.
Это такое потрясающее ощущение покоя и единения друг с другом, землей и всеми ее богатствами, что мне хочется плакать.
Мы наполнены благоговением перед тем, что происходит, и не только мы втроем, для которых такой опыт внове. Я могу сказать, что происходящее сейчас грандиознее того, что было здесь когда-либо раньше. Участие большего количества выживших позволило нашему объединенному разуму охватить больше окружающего нас мира.
Позже мы начинаем разделяться, один за другим, и отправляемся отдыхать, спать, но каждый человек, уходя, все равно сохраняет чувство общности — отсюда и название этого места, которое я теперь понимаю гораздо лучше. Выжившие — Ксандер, Септа, Елена, Беатрис и я — остаются до конца, удерживая связь, которая делает это возможным, и разделяемся в последнюю очередь.
Мы стоим вместе, медленно возвращаясь к реальности, и открываем глаза. Лицо Елены мокрое от слез, которые я переборола.
«Все было, как ты и предсказывал, Ксандер, — говорит Септа. — Сумеем ли мы дотянуться нашим сознанием еще дальше?»
«Можем попробовать. А потом? Вся планета, объединенная воедино. И дальше, к звездам. Но сейчас все должны спать».
Когда он произносит эти слова, я чувствую глубоко внутри сильную усталость. Эти игры разума порядком вымотали всех нас.
Мы выходим в ночь, Ксандер самый последний. Луна взошла уже высоко, что говорит о том, что мы пробыли внутри довольно долго.
Рука Ксандера касается моего плеча. «Теперь ты понимаешь, — шепчет он у меня в голове, — ты одна из нас — навсегда».
Когда я возвращаюсь в свою комнату, мне хочется оставаться в том же состоянии сознания. Даже сейчас, когда мы все разделились, последствия — и радость, и глубочайшая усталость — настолько сильны, что я чувствую себя одурманенной. Приходится заставить себя поднять барьеры, уйти в подсознание и обдумать то, что произошло этим вечером.
Я бы хотела, очень хотела быть вместе со всеми полностью, ничего не утаивая и не скрывая. И Беатрис была так счастлива, она буквально светилась изнутри и снаружи. Я впервые видела, чтобы она так открыто улыбалась.
Но я была не единственной, кто не целиком отдавался этому единению: Септа и Ксандер тоже скрывали какую-то часть себя. Должно быть, и у них есть тайны, которыми они не хотят делиться. Интересно, что это за тайны?
Если я узнаю, что скрывает Ксандер, то и он узнает мои секреты. Наверняка, он задается теми же вопросами.
Когда чуть раньше мы шли вместе и он рассказывал, как сильно любил маму, мы разделяли одну на двоих боль от ее потери. Это казалось настоящим.
Я приняла решение сделать все, чтобы он стал доверять мне, но так старалась обмануть его в отношении своих чувств, что обманывалась сама.
Это притворство. Я не могу доверять ему, когда так много поставлено на карту. Я должна помнить, кто он и что, или, по крайней мере, составить более полное представление об этом. Так много людей погибло во время эпидемии из-за него — и мама в том числе. Возможно, он не хотел, чтобы так случилось, возможно, считал, что поступает правильно, как он говорил, хотя трудно понять как. Но если Келли здесь и если то, что он говорит и не говорит, подразумевает, что она здесь или что он, по меньшей мере, знает, где она, тогда он украл ребенка у матери и брата. Это не оправдать ничем.