Ублюдки как тренированные расступались у нее на пути, когда ангел медленно, словно к спине ее прикреплено несколько тон, но также изящно, продвигается ближе к зачинщику. Ее тело заметно изменилось, вытянулось и будто слабло, будто то, что сделало ее охотником, пожирало ее сильнее, чем позволяет разрывать выродков, изнутри. Она не посмеет пожаловаться, продолжает следовать дальше.
— Падшие — братья мои. Ваши создатели, — голос ее чрезвычайно тих, но все слышат только его. — Смеете ли вы?..
Двое мужчин, что держали подносы, разлетелись в разные стороны всплесками крови, ни мяса, ни внутренностей, их перемолотило до такой степени, что осталась лишь жидкость — Мерелин и пальцем не дрогнула, дабы сотворить сию месть. Ей хватает единого взгляда.
Ступень за ступенью, и ближайшие бессмертные таят от воителя как пастила над пламенем, превращаясь в липкое алое месиво, растекаясь и моментально засыхая, не имея возможности когда-нибудь вернуться в прежнее состояние. Оратор меж тем выкидывает очередную попытку увеличения дистанции, но девушка взмахивает рукой — и кожа его словно слипается с полом. Пока он рычит и дергается, как под конвульсиями, пытаясь освободить себя, мое дитя поднимает женскую голову, всматриваясь в нее, как в редчайшее сокровище, с столь неутолимым безумием и голодом в темных глазах, как серийный убийца смотрит на сохраненные от жертв:
— На твой глас я пришла, soror, — прижалась щекой, обнимая ее и пачкая пальцы в окровавленных мокрых волосах.
— Убирайтесь! Она их призовет! — мужской приказ из толпы и моментальный крик, ибо его смелое побуждение не осталось не замеченным.
Придерживая отрубленное, Мерелин сгибает правую в локте и, вытянув шею, вбирая воздух губами, шипя от боли, она выпрямляет руку, тут уничтожая главный выход, сделав из множества тел непробиваемый щит, буквально приварив дверь жаренным мясом. Со двух стен по бокам огонь принимается спускаться змеей, поджигая ткань, украшающую стены, поджигая гостей, пока воитель наблюдает за торжеством.
Ее плечи тянутся в расправлении, будто Мерелин отчаянно пытается расправить скованные крылья, остатки собственных израненных крыльев — каждый здесь утащил по перу, оставляя ее с гусиной кожей, каждый сейчас просит о помиловании, но их обращения звучат на другом языке. По мере того, как она расправляется, цветы в качестве украшений сгорают, заменяя когда-то приятный запах натуральности едким ароматом дыма, дым… Несколько веков назад верили, что дым очищает воздух от заразы; колонны ломаются как как сухие ветви в крепких пальцах, рушась, падая и придавливая, являясь противником возрастающему огню — данный камень не горит, и хочет забрать столько же жертв, сколько и пламя, обнимая и укладываясь на нечистых объёмной массой.
Она просыпается, когда ее голос наполняется едким крикливым шипением, глаза увеличиваются в красной ярости, позабывав прежнее равнодушие к собранию:
— Как смеете вы, никчемные отпрыски земных путан, обращаться ко мне? Мы и есть восставшие! Пока наши братья горели, мы возрождались из пепла! И участь наша — карать вас? Грязнокровок?! Не достойны. Слепцы. Души ваши будут гореть, — два безглавых тела стоят по бокам ангела, держа руку на ее плече, — а тела ваши… Будут моими.
Она отдала голову женщине позади, вторую отбросила в толпу, не прикасаясь, отрубленных частей боле не оставалось. Крики, пожар, кровь, тяжелый выдох смертной и снова полная потеря мимики, больше сознание ее не присутствовало, ибо тратить голос на нечистых, как и сказано — не достойно. Девушка поднимается выше, находясь ровно посередине, пока справа от нее, в ногах валяется организатор, задыхаясь от размозжённых рук и откровенной безысходности. Он смотрит на нее, сцепив зубы, наблюдает за тем, как ангел наслаждается временем, что проводит с семьей. Ребенка не способно сейчас что-либо тронуть, ни крики истязаемых, ни массовая резня, ни огонь, который пробирается ближе, но не подойдет к ней, как прирученный зверь не нападет на хозяина, смертная лишь следит, смотрит без интереса на происходящее, не принимая абсолютно никакого участия, не волнует и факт того, что она — создательница.
Ее безмолвность заканчивается на том моменте, когда в страхе погибели на первые ступени лестницы падает восставший, точнее, сын восставшего — молодой парень, не моложе двухсот лет, он сильно отгибается от языков пламени, крови и дыма, в ужасе, но крик его страшнее, стоит задрать голову и увидеть истерзанную в метре. Одно легкое выбирается из его разрубленного тела, поднимаясь к лицу малышки, она всматривается в орган, как очарованная, притягивается, приоткрывая рот,