— Слижешь с пола, — когда она отвернула лицо, раздалось предостережение ее отказа от подобного «ухаживания».
Восставший отстраняется от нее, практически оставив, заползает двумя пальцами под лиф, опуская его, обнажая малышку. Кратко мычит, потому что ни сглотнуть, ни сплюнуть не может, головы не повернула, вжимаясь левым виском в пушистую ткань. Лишь когда он с грубостью сдернул с нее белье, она повернула к нему белое лицо, выпуская с уголка губ слюнную дорожку:
— Ну п-ожал-уйст-а-а… — отвлекся на нее, удивительно, — по-жал-уста, отпу-с-стите м-еня.
— Отпустить? — указательным он вытер уголок ее губ, вгоняя палец обратно, ангел давится, — разумеется. В своё время.
Всхлипы его позабавили — кровавый оскал сверкнул на лице урода. Он укусил ее, отчего малышка прогнулась и закусила нижнюю губу, пока демон продолжить плавно изучать чувствительные точки девушки лже-нежными краткими поцелуями. По белому телу от поцелуев оставались красные следы, как украшения, они служили ублюдку пометками — где изучено, а куда еще можно вцепиться, клыками, губами, на его вкус. Мерелин чувствовала каждое перемещение, как горячий язык скользил по груди и солнышку, спускаясь, как липкая кровь остается на коже, ее кровь на ее коже, пальцы с силой сжимают бедра, разводя их — нечистый расположился между, дернув на себя, чтобы прижаться пахом, ангел распахнул губы — она начала задыхаться, мысленно упрашивая, надеясь, будто ей показалось.
Когда восставший впился чуть ниже сплетения, девочка вновь закричала, острые иглы протыкали кожу, втягивая красную жидкость как нектар. Невыносимая тревога наступила тогда, когда владелец отдалился от места укуса, нехотя разрывая слюнную нить алого оттенка, приближаясь к шее — ангел вытянул подбородок, дабы избежать зрительного контакта, контакта вообще, но выродку только польстило, лизнул по челюсти, спускаясь у мочке ушка.
— Почему? Я не понимаю, — плавно скользнув по его щеке, малышка закрыла глаза, прося полушепотом.
— Ты — собственность, я пользуюсь.
— Но я не хочу! — шепот кричит так, будто пытается пробудить в нем человечность.
— Ты полагаешь, меня волнует? — а получает лишь больше понимания о истинной натуре выродка.
— Не надо, прошу вас, не надо!..
Он не ответил.
Голодный зверь не понимает человеческого языка.
Восставший приподнял голову, будто сомневаясь, впился глазами куда-то вперед, тьма покинула его взгляд — бессмертный томно дышал, надавливая рукой по ребрам девушки, опуская ладонь вниз. Он также напряженно всмотрелся в Мерелин, выпрямляясь, словно узнал, что они — одной крови, что она демонесса, и никак не мог в это поверить:
— Так ты девственница? С подобным характером?
— Какая разница? Отпустит-е меня, хватит! — задрожала в разы сильнее.
Он не убавил сомнения во взгляде, затем, улыбнувшись, вобрав в рот два пальца — средний и безымянный, ангел затрясся как от удара током, наблюдая, как губы вновь расплываются в оскале, а глаза становятся черными, дотла сжигая во владельце всю человечность и милосердие. Вытащив пальцы демон лизнул фаланги, убеждаясь, что слюны недостаточно, воспользовался старым методом — воспользовался Мер:
— Кусай, если хочешь. Но это будет твое последние использование зубов.
Девушка закрыла глаза, судорожно выдыхая, будто смирившись. Закончив, он надавил на ее язык, забирая пальцы изо рта. Осознавая, куда он их направит, ангел взвился змеей, сумев высвободить одну ногу, мгновенно закрываясь от бессмертного, хнычет, как от борьбы с маньяком за его нож; но восставший умело перехватывает ее под коленом, восстанавливая положение.
— Тц-тц-тц, подобная выходка, и я сломаю ее.
От боли малышка не сразу ощутила, как его ладонь проникла под штаны, надавливая, вызывая болезнетворные ощущения внизу. Смертная вновь начала извиваться в попытке отстраниться или сдвинуться наверх, так, чтобы его пальцы не касались тела, но все тщетно, только вызывала страданием усмешку у нечистого.
— Н-н над-о, по-жалуй-йста!.. Не надо! Хват-ит, нет! Пу-стите м-меня!..
— Умолкни, — щелчок, и одежда девушки исчезла.
Нечистый снова усмехнулся. Намеренно грубо и сильно впиваясь пальцами в бёдра, он развёл их шире и притянул ангела плотнее, заставляя ее почувствовать и испугаться. Ему нравилось играться. Нравилось ломать ее крылья, медленно вырывать белые перья и наблюдать за реакцией — когда строптивая и гордая пташка в агонии умоляет мучителя прекратить, признаёт его и подчиняется — сламывая себя. Он едва вошел кончиками, как его игрушка выгнулась, застонав, от непривычной боли, когда нечистый нагибается к ней.