Майло спросил:
— Так как насчет теорий, Джоэль?
Макклоски покачал головой.
— Я думал об этом. Много думал. После того, как здесь были другие полицейские. Я надеюсь, что просто она настолько выздоровела, что ей захотелось прогуляться одной и…
— И что?
— И ей понравилось.
— Вы ведь желаете ей добра, не так ли?
Кивок.
— Теперь вы свободный человек, и власти не могут говорить вам, что вы должны делать.
На бледных губах Макклоски появилась слабая улыбка. В уголках его рта скопились какие-то белые хлопья.
— Вы услышали что-то смешное, Джоэль?
— Свобода. Ее давно уже нет.
— Для Джины тоже.
Макклоски закрыл глаза, потом открыл их, тяжело опустился на койку, снял с головы сетку для волос и оперся лбом на руку. На макушке у него была лысина, вокруг нее росли белые и серые волосы; они были коротко подстрижены и торчали. Такая стрижка могла бы выглядеть модной у какого-нибудь восемнадцатилетнего шалопая. У старика же она казалась тем, чем и была на самом деле: самоделкой.
Старик? Ему пятьдесят три.
Он выглядел на все семьдесят.
— Мои желания не имеют значения, — сказал он.
— Имеют, если вы все еще преследуете ее, Джоэль.
Желтушные глаза опять закрылись. Складка кожи на шее задрожала.
— Я не… Нет.
— Что «нет»?
Обеими руками Макклоски держал сетку для волос, просунув пальцы в ячейки. Расправляя ее.
— Не преследую ее. — Сказал едва слышным шепотом.
— Вы собирались сказать, что никогда и не преследовали ее, Джоэль?
— Нет. Я… — Макклоски поскреб в голове, потом покачал ею. — Это было давно.
— Понятное дело, — согласился Майло. — Но история любит повторяться.
— Нет, — ответил Макклоски очень тихо, но твердо. — Нет, никогда. Моя жизнь…
— Что ваша жизнь?
— Кончена. Все погасло.
— Что погасло, Джоэль?
Макклоски положил руку себе на живот.
— Огонь. Чувства. — Он уронил руку. — Теперь я только и делаю, что жду.
— Ждете чего, Джоэль?
— Покоя. Пустого пространства. — Он бросил боязливый взгляд на Майло, потом на картинку с изображением Христа.
— Вы очень религиозный человек, Джоэль, правда?
— Это… помогает.
— Помогает в чем?
— В ожидании.
Майло согнул ноги в коленях, обхватил их ладонями и слегка присел, так что его лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Макклоски.
— Почему вы сожгли ее кислотой, Джоэль?
У Макклоски затряслись руки. Он произнес: «Нет» — и перекрестился.
— За что, Джоэль? Что она такого сделала? Чем вызвала у вас такую ненависть?
— Нет…
— Ну же, Джоэль. Почему нельзя рассказать? Ведь с тех пор прошло столько лет.
Он покачал головой.
— Я… это не…
— Не что?
— Нет. Я… согрешил.
— Так покайтесь в своем грехе, Джоэль.
— Нет… Прошу вас. — У него на глазах выступили слезы, его колотила дрожь.
— Разве покаяние не есть часть спасения, Джоэль? Полное покаяние?
Макклоски облизнул губы, сложил руки вместе и что-то пробормотал.
Майло наклонился еще ниже.
— Что вы сказали, Джоэль?
— Уже покаялся.
— Неужели?
Кивок.
Макклоски закинул ноги на кровать и улегся лицом вверх. Руки сложены на груди, глаза смотрят в потолок, рот открыт. Под фартуком на нем были старые твидовые брюки, сшитые для человека на десять килограммов тяжелее и на пять сантиметров выше ростом. Манжеты были обтрепаны, а края их затвердели от впитавшейся черной грязи. Подошвы туфель были протерты в нескольких местах, к ним присохли остатки пищи. Сквозь одни дыры виднелась серая пряжа, сквозь другие — голое тело.
Я сказал:
— Для вас, возможно, все это осталось в прошлом. Но понимание случившегося помогло бы ей. И ее дочери. Прошло столько лет, а семья все еще пытается понять.
Макклоски смотрел на меня. Его глаза двигались из стороны в сторону, словно он следил за уличным движением. Губы беззвучно шевелились.
Он что-то обдумывал. На минуту мне показалось, что он собирается все рассказать.
Потом он резко встряхнул головой, сел на кровать, развязал фартук и снял его через голову. Рубашка сидела на нем мешком. Расстегнув три верхние пуговицы, он раздвинул края застежки и обнажил безволосую грудь.
Безволосую, но не гладкую.
Почти вся его кожа имела цвет прокисшего молока. Но бóльшую часть левой половины груди занимало пятно розовой, стянутой в складки плоти шириной в две ладони, бугристое, словно вересковый корень. Соска не было; на его месте было глянцевое углубление. Ручейки шрамов, похожие на розовую краску, вытекали из первоначального пятна и заканчивались под ребрами.