— Я буду краток, Александр Борисович, — сказал Сергей. — Сначала «археологи» и интерес вокруг могилы С. А. Грамовой. Тут пусто. Тишина. Никто не проявлялся. Ни Грамов, ни жена нимало никого не чешут. Администрация на кладбище могилы привела в порядок, пустые закопали, разумеется, — да вот и все. Волны никто не поднимал. И никакой огласки: словно так и надо.
— Ну это естественно: кому ж нужна огласка!
— Так. Далее. Здесь можно списком: Чудных, Невельский, Суханова, Иванников… Таких людей в Москве не существует.
— Что? Не понял. Ты ж сам раскопал, что майор Невельский въехал в квартиру Грамова и там прописан?
— Был. Но больше нет. Выбыл. Квартира на балансе Мосгорсо. Свободна. И пуста, как говорят соседи.
— Причина? Почему он выбыл? Куда он выбыл, выписался?
— Причина — смерть. Погиб. Так по бумагам.
— Суханова, соседка, из пятьдесят первой квартиры?
— Находится на излечении — официальная версия.
— Где?
— В Новосибирске-43, в закрытом госпитале Третьего управления Минздрава. Но это сведения лишь агентурные, свой источник есть у меня. А официально — выписалась из квартиры в «связи с переводом на гособеспечение по инвалидности.
— А что с ней?
— Выяснить не удалось.
— Иванников?
— Без вести пропал. Его родителям под Омск так отписали. Я с ними говорил по телефону, дескать, я из Библиотеки Ленина, а Анатолий Захарович много книг взял, пользуясь служебным положением, да и не сдал. Они сказали: все вопросы — на Лубянку. Его не признают ни мертвым, ни живым. И за кордоном вроде он пока не объявлялся.
— Когда пропал?
— В конце октября — начале ноября.
— Так, а Чудных?
— Он тоже отовсюду вычеркнут.
— Погиб?
— Нет, жив-здоров.
— А где живет?
— На площади Дзержинского. Во внутренней тюрьме Лубянки.
— Здорово!
— Как есть, так есть. Остался только генерал Шабашин.
— А он-то как?
— С ним все нормально, вы не беспокойтесь. Но, сами понимаете, начальник Центрального координационного совета Министерства безопасности, первый зам Сомова. Домашний адрес, телефон… Надеюсь, это ясно?
— Это — да. Понятно.
— Что дальше, Александр Борисович?
— А дальше, к сожалению, — стоп. Что ж, будем думать.
— Думайте.
Да. Все концы внезапно обрывались.
Оставалось только два варианта: выйти на старого знакомого, друга можно сказать, полковника Пономарева Валерия Сергеевича, сейчас уже, наверно, генерал-майора, и через него попытаться выяснить судьбу раскиданных какой-то дьявольской волной «смежников», имевших касательство…
Второй вариант: попробовать разработать Навроде. Но как? Что его спросить? Непонятно!
Нет-нет! Сначала Пономарев. Пономарева можно попросить помочь. Он поймет и поможет. Если сможет. В отличие от Навроде он знает, что нужно спросить Пономарева: перечислить фамилии и сказать: «Валерий Сергеевич, что случилось с этими людьми на самом деле? Мне лично это очень важно знать».
— Саша!
— Костя?!
Далекий голос Меркулова в телефонной трубке был слаб, еле различим.
— Ты разгадал мою загадку-то?
— Да, разгадал.
— А ну, скажи отгадку, проверю: верно ли?
— Алкаш другим добра не пожелает.
— Да. Верно. Я это и имел в виду. Пить надо меньше. Надо меньше пить. Как у тебя настроение? Холодно в Москве?
— Нет, грязь, слякотно.
— Знаешь, чего я тебе посоветую:*ты ведь еще в отпуске?
— В отпуске.
— Брось все к чертовой матери и уезжай ты из Москвы. Знаешь, как у Бродского:
Это был шифр. На языке, понятном только им двоим, эта цитата означала: «Дело крайне худо, надо немедленно уйти в тень. Опасность очевидная и неминуемая».
— Да я ж недавно у моря был, Костя. Там тоже не сладко.
— Ну, смотри. А то, может, сюда? Прилетай в Ташкент, я тебя выловлю здесь. В горы сгоняем.
— Это неплохо бы. Только вот с ерундой одной здесь разщу, переглажу, перекрашу, а тут глядишь: жизнь-то и кончилась.
Это было уже прямое и не допускающее разночтений предупреждение.
— Я смерти не боюсь.
— Бывают вещи хуже смерти: рутина, отупение. Давай в Ташкент, пошли все к черту…
— Я постараюсь.
— Жду!
И Меркулов повесил трубку.
Как это так у него получается, подумал Турецкий, что он там, в Узбекистане, лучше разбирается в моих делах, чем я сам?