Отец относился к тому типу людей, чью симпатию необходимо было завоёвывать, причём потом и кровью. Ни одного ласкового слова, взгляда, и уж тем более прикосновения за всё детство и всю последующую жизнь.
Помню, лет в восемь у меня дико разболелся зуб посреди ночи. Частных клиник тогда в нашем городке не было, а государственная стомотология открывалась только к девяти утра.
Я мычал от боли, ворочался в кровати, захлебывался слезами и сгорал от стыда. С раннего детства отец прививал убеждения, что мужчины не имеют право показывать свою боль или как-то особенно ярко проявлять любые чувства, это прерогатива женщин, куда более слабых созданий.
Мама не отходила от меня. Прикладывала лед, компрессы, делала какие-то примочки, пыталась отпоить чаем, плаката, целовала, обнимала и, кажется, мучилась куда сильнее, чем я сам.
Отец за всю ночь пару раз заглянул в комнату, пройдясь от стенки до стенки и бросив на нас хмурый взгляд. И лишь единожды, когда мама на пару секунд выбежала в кухню за новой порцией льда, подошёл к постели, глядя, как я изо всех сил сжимаю дрожащие губы лишь бы не застонать, и положил свою горячую сильную ладонь мне на лоб. Не гладил, не провёл по слипшимся от капелек пота волосам, только подержал несколько секунд. Но я запомнил на всю жизни.
Прошло тридцать лет, а я помню ту ночь, тот взгляд, то прикосновение. Его единственная ласка.
Теперь отца уже нет в живых, а мама...
Тут же отогнал от себя эти мысли. Узнав о его смерти, занимаясь похоронами, глядя не него уже в гробу, в последний раз сжимая ту самую руку, я поклялся себе, что сохраню в памяти только хорошее.
Ведь он как мог любил и заботился. Дал куда больше, чем дали ему самому много лет назад запойнын родители-алкаши. Я не должен его винить.
Но вспоминая о матери, и Нади...
Интересно, за что по-настоящему не мог его простить? Точнее, вроде и убеждал себе, что отпустил с чистым сердцем, ведь поговорили перед смертью, забыли всё обиды, и всё же, особенно сейчас понимал, что сердце до сих пор кровоточит и застилает чёрной пеленой.
Он мучил их обеих. Одну два года и до смерти. Другую тридцать лет, но оставил в живых. Хотя разве это можно назвать жизнью?
Сколько денег я вбухал на психологов, психиатров и прочих мозгоправов самого высшего уровня? По каким только санаториям и лечебницам не возил. Сам не единожды пытался вывести на разговор, а всё без толку. Такие раны не затягиваются даже по прошествии многих лет. Мама навсегда останется душевнобольной, а мёртвое тело Нади до сих пор стоит перед глазами. У неё ведь даже настоящей могилы нет...
А самое дикое, что они обе его любили. По-сумасшедшему, одержимо, с таким надрывом... Я никогда не понимал этого.
Надя была единственной девушкой, затронувшей мои чувства. Но я испытывал к ней самые тёплых и светлые эмоции. Любовь в самом прекрасном и чистом её проявлении.
Моя болезненная одержимость на протяжении многих лет, связана даже не столько с самой Надей и её романом с отцом. Когда узнал об этих отношениях было дико больно, но даже тогда понимал, что рана не смертельна.
Прошло бы какое-то время, год, два, но уж точно не пятнадцать лет, и чувства сначала бы утихли, а после и вовсе канули в лету.
Меня убили эти кассеты, чертова комната в подвале и её безжизненное тело, которое под покровом ночи мы закапывали все втроём. Я, отец и Кир. А мама в это время пекла нам на кухни пироги.
Вот именно этот "эпизод" сделал из меня чертового извращенца, который, впрочем, сильно уступал в своих "играх" отцу.
До недавнего времени уступал. Пока не появилась ОНА. Моя собственная одержимость. Моя боль. Мой наркотик. Моя смерть и моя жизнь.
С каждым днём, с каждой минутой затягивало всё сильнее. Сначала думал, что только поиграюсь, очередной объект на пару месяцев.
И как же меня накрыло, как парализовало от дикого страха, когда понял, что хочу делать с ней ТО ЖЕ САМОЕ, что отец делал с Надей. В том же подвале, на той же кровати, и нигде больше.
Она думала, что не хочу её или что играю в какие-то свои игры. Глупая. Ни одну женщину не желал с такой дикой силой.
Не мог её видеть, и не мог держать на расстояние. Она дразнила, соблазняла, искала всевозможные уловки, даже не догадываясь, что ничего этого не нужно. В домашнем халате, с полотенцем на голове и зубной щёткой во рту, она была в тысячи раз соблазнительней, чем все супер модели этого мира.
Я погибал от жажды оказаться внутри её тела, особенно, когда смотрел на её танцы, когда лежали вместе в кровати, и она была так близко, так открыта, и так желанна... Но я не мог! Не физически, а эмоционально.
Первый раз должен был быть в другом место, но понимал, что если предложу ей спуститься в подвал и покажу эту комнату, никакие деньги, связи, ухаживания или запугивания, больше не удержат её рядом. Она соберёт детей и либо вернётся к мужу, либо вообще попытается исчезнуть.