Если бы в ту ночь он не помогал избавляться от тела Нади, остался бы в полном неведении. А ведь он мой самый ближайший друг. Но даже с ним старался лишний раз не затрагивать тему отца, и уж, конечно, даже не заикался о матери. Он лишь знал о её психическом состоянии, и сам держал язык за зубами.
А она спрашивала. Осторожно, опасливо, словно боясь сковырнуть уже успевшие затянуться раны, но всегда интуитивно чувствуя грань.
Поражался, насколько легко и свободно говорил с ней о таких вещах. Я до сих пор не мог решиться нанять психотерапевта, хотя понимал, что в моём случае это уже необходимость, возникшая ещё много лет назад. Но я просто не представлял, как смогу открыться другому человеку. Даже профессионалу. Даже будучи увереным, что мои признания не выйдут за пределы врачебного кабинета.
А с ней такой уверенности не было. Она могла делать с этой правдой, что хотела. Шантажировать. Звонить в прессу. Использовать, как гарант своей безопастности в будущем.
Особенно, после того, как в её руках оказались кассеты. Даже одни разговоры о подобных вещах могли знатно подпортить репутацию, особенно в свете последних событий, когда моё положение до сих пор оставалось весьма шатким.
А уж с такими вещественными доказательствами на руках в её силах было разрушить мою карьеру, всю мою жизнь, убить репутацию под ноль, при этом выставив себя в роли жертвы и прекрасно устроившись в будущем.
Всё это понимал. И доверился. Почему-то не было даже мало-мальских сомнений, что наши разговоры не выйдут за пределы этого дома. Она не предаст. Она ведь даже не захотела смотреть кассеты. И, честно признаться, мысленно облегчённо выдохнул.
До дрожи боялся, что всё-таки сбежит. Что увиденное окажется для неё "слишком", и я навсегда потеряю эту женщину из своей жизни. А что тогда? Такие же годы полного одиночества. Жалкие попытки купить счастье хоть на пару месяцев. И отсутствие хоть какой-то надежды на нормальную, здоровую жизнь, полноценную семью, возможно, детей...
Какие сумасшедшие мысли стали влезать в голову с нашего знакомства. Никогда не грезил семейным очагом, а сейчас...не то, чтобы мечтал увидеть её с животом, в домашнем халате, готовящую яичницу к завтраку у плиты, но сам такой образ вызывал не мгновенное желание вычеркнуть женщину из своей жизни, а наоборот...что-то теплое разливалось в груди.
Чёрт, насколько же абсурдно думать о таких вещах, в ЭТОЙ комнате. Особенно мне. Ведь я знаю всё, что здесь происходило.
Только на днях, будто чувствуя, что приближается момент, когда ОНА окажется здесь, наконец, сжёг окровавленную простынь. Единственный атрибут, оставшийся с той ночи. На этом настоял сам отец, не дав нам избавиться от всех улик. Сохранил простынь и...её расчёску.
Всё остальное уничтожили сразу. ЕЁ одежду, орудие убийства, даже немногочисленную мебель. Осталась только сама широченная кровать, с перепачканными в крови деревянными подлокотниками и аккуратно застланной простынёй. Об этом позаботилась мама.
Господи, как вспомню её, бережно заправляющую эту постель...до сих пор мурашки по телу. Чёртова семейка. Разве какая-то адекватная женщина решиться добровольно, без финансовой подоплёки связать жизнь с мужчиной, у которого ТАКОЕ прошлое?
Но ведь она сейчас здесь. Испуганно замерла в центре сырой, плохо отапливаемой комнаты, нерешительно оглядываясь по сторонам.
Её хрупкие плечи вздрагивают то ли от страха, то ли от холода. Господи, на ней ведь только одно бельё, когда я стою полностью одетый.
Укутал в свой пиджак, притянув хрупкое тельце к груди и зарывшись лицом во влажные, спутанные волосы. Как же хорошо. Как же хорошо и спокойно рядом с ней.
Хочется вечно вдыхать аромат её лавандового шампуня, проводить руками по гладкой, покрывающейся мурашками коже и...опрокинуть на постель.
Всегда пробуждала во мне эти противоречивые чувства. С одной стороны, адская, совершенно несвойственная мне нежность, с другой - просто сумасшедшее желание оттрахать.
А сейчас, когда она наконец здесь, сама давшая согласие на ВСЁ и добровольно спустившаяся за мной в самый ад, у меня скулы сводило от превкушения.
- Это видео-проигрыватель?
Кивнула на небольшую, старую, пластмассовую коробку, стоящую рядом с допотопным телевизором.
- Хочешь включить запись?
Кажется, мой голос впервые дрогнул. В её руках кассета, датированная за 19 августа 2005 года. Последний день жизни Нади. Увидит и точно сбежит.