Автобус качался на кочках, публика рассказывала анекдоты, материлась, орала разную чепуху хриплыми, сорванными в попытках перекричать друг друга голосами.
Романов усмехнулся сам себе — не подумайте, что автобус заполнили молодые солдатики срочной службы, нет! Все — пузатые, лысоватые, а то и откровенно лысые дядьки. Убеленные, можно сказать, сединами отцы семейств. А по поведению — молокососы! Нет, правильно говорят: разница между мальчиком и мужчиной в цене их игрушек…
Телефон? Телефон. Жарко, потно, трясет… Хрен с ним, пусть звонит, кому надо — тот дозвонится, лень руку тянуть к карману, отстегнуть клапан, нашарить мобильник… Целая куча последовательных и тяжелых физических действий. Не хочу! Замолчал, слава богу. И тут же зазвонил вновь. И снова. И снова.
Романов от души послал изобретателей сотовой связи на три буквы и выполнил цепочку последовательных и тяжелых, но необходимых физических действий.
Голос Духина прогнал сон, лень, пот. Хотя он сказал только:
— Леша, ты? — обычные, ничего не значащие слова, но из них прорывалось, рвалось наружу нечто страшное, неимоверно тяжелое. Из них рвалось наружу горе.
— Ну я, — словно застуканный с поличным школьник, выдавил из себя Романов.
48
Мотоцикл был огромен и подавляюще череп. Его всепоглощающий мрак выгодно подчеркивали начищенные до слепящего сияния выхлопные трубы. Он застыл в безмолвии с выключенным мотором, но не стал от этого менее опасным, скорее наоборот — приобрел в тишине бесшумность хищника, затаившегося в засаде.
Леша обошел вокруг с некоторой опаской, словно тот мог неожиданно поддать колесом — мощным, с рельефным, мускулистым протектором.
— Ely? — в десятый раз спросил Лазари, с чистой детской гордостью в голосе.
Еамма чувств, ни одно из которых не было положительным, отразилась на Лешином лице.
Лазари расценил их по-своему.
— Ага, скажи — впечатляет! — Он счастливо сверкнул глазами и повернул ключ. В тесном пространстве крытой стоянки взорвалась ракета.
— Тысяча четыреста кубов, понял? — проорал в ухо Лазари, еле пробиваясь через рев мотора и треск выхлопа. — Четыре горшка, понял?
Леша, страдальчески морщась, быстро кивал головой, одновременно показывая жестами: «Выключи к е… матери!!!»
Лазари покосился на мученическое Лешкино лицо и, вздохнув с сожалением, повернул ключ.
Наступившая тишина была физически плотной и желанной.
— Серый, я тебя прошу так, как никого и никогда не просил! — с расстановкой и максимально убедительно сказал Леша. — Продай мотоцикл!
Лазари поперхнулся, покрутил пальцем у виска и отрезал:
— Да ни за что в жизни!
— Ну я, а кто еще? — с ехидной агрессивностью повторил Леша.
Духин, впрочем, внимания не обратил. Он заплакал, громко, навзрыд, не стесняясь.
— Серый… — прорвалось через плач. — Серый… мотоцикл… насмерть… Лешка, насмерть!
Мир, его прежний, привычный, так хорошо сложившийся, словно пазл на тысячу кусков, успешный мир дернулся нелепо, подскочил в горле остановившимся на миг сердцем и рассыпался — навсегда.
Телефонный звонок Духина смял календарь, скомкал листки дней в один большой неровный шар, словно запущенный неким игроком по огромному полю для гольфа. Шар поскакал по кочкам: встречи — проводы, постоянная водка, бесчисленные сигареты, женские лица в черных от туши слезах, нарочито крепкие рукопожатия настоящих мужчин с непременными ударами по плечу, деловые партнеры. Особняком стояло в памяти лицо Сережиной жены, с которого горе стерло всякое выражение, отчего оно стало похоже на посмертную маску…
Организационные хлопоты, и опять, рефреном, водка, сигареты, да еще одинокий, волчий вой у себя в квартире, когда никому не видать, никому не слыхать…
Так и прокатился этот шар из вырванных из жизни календарных дней по полю, пока не скатился под ружейные залпы в единственную предназначенную для него свежевыкопанную лунку.
49
Леша вздрогнул, вынырнул из воспоминаний в реальность.
Стемнело, вечерний бриз озорным щенком вытянул край занавеси на балкон и весело трепал ее, расцветив в желтую клетку отражениями окон небоскреба напротив. Снизу поднимался шум бесконечной вереницы машин, в синкопах автомобильных гудков, смеха, девичьего игривого визга — все то, что создает неповторимую джазовую атмосферу летнего тель-авивского вечера.