А в вестибюле уже сиял ослепительный свет, и манерная девушка с высокой белокурой прической и чудовищно-карминными губами, держа в руках микрофон, глядела в объектив телекамеры и громко, чеканно выговаривала:
— Сегодня наконец настал момент, когда мы всем миром должны объявить войну коррумпированным государственным служащим, наделившим себя от нашего имени безграничной властью. Весьма показательно, что нынешний процесс расследует преступные деяния банды вчерашних служителей закона. Надев милицейскую форму, они беззастенчиво грабили государство, то есть нас с вами.
Но на их совести не только подлоги и грабеж, на их совести — зверские убийства двух сотрудников службы безопасности, которые пытались изобличить преступников. Сегодня ведется спор: насколько тяжелым может быть наказание в гуманном обществе, и часто подымаются голоса за отмену смертной казни. Однако не будем забывать, что степень гуманности общества определяется не только его отношением к нарушителям, но и к законопослушным гражданам. Разве можно назвать гуманностью, когда помилованный убийца, выйдя на свободу, вновь лишает жизни ни в чем не повинных людей?! Будем надеяться, что нелюдям, которые оказались на скамье подсудимых, воздастся по заслугам. В этом и заключается высшая гуманность. Сейчас раскроются двери зала суда, и мы сможем заглянуть в их лица…
Поморщившись, Наташа прошла мимо.
— Простите, это вы прокурор? — подскочил к ней юркий молодой человек с озабоченным лицом, сжимавший в руках блокнот и карандаш.
— Простите, а в чем дело? — в тон ему отвечала Клюева.
— Газета «Московский комсомолец», отдел уголовной хроники. Два вопроса для нашего издания…
— …и ни одного ответа, — подхватила Наташа. Молодой человек оскалился в улыбке и, кажется, вовсе не счел себя обиженным.
— Я хотел бы знать мнение обвинительной стороны, — затараторил он, заглядывая в свои записи. — Адвокат подсудимого сказал, что надеется выиграть процесс…
— «Надежды юношей питают».
— Насколько мне известно, картина преступлений восстановлена в мельчайших подробностях, и попытки защиты поставить под сомнение вину подсудимых вряд ли приведут к положительному результату.
— Я не поняла, в чем вопрос.
Молодой человек задумался, а затем вдруг резко поменял тему:
— Не могли бы вы обозначить мотивы, которыми руководствовались обвиняемые при совершении своих деяний?…
— Насчет мотивов — это не ко мне, — отрезала Наташа. — Хотя я могу высказать личное мнение. Все начинается в тот момент, когда человек ставит деньги выше всех радостей жизни. Не поймите превратно: деньги — это хорошо, особенно когда они есть, но нельзя же думать только о них!..
— Минуточку, — пробормотал корреспондент, лихорадочно внося записи в блокнотик, — вы мне подсказали замечательную идею для заголовка: «Деньги — это очень хорошо, особенно когда они есть». Обязательно использую!..
— И не забудьте прислать гонорар, — без тени улыбки произнесла Наташа и пошла прочь по коридору, оставив собеседника стоять с открытым ртом.
Зал судебных заседаний был полон.
Клюева с удивлением оглядывала собравшуюся публику, пытаясь определить: неужто все эти люди — просто зеваки, охочие до уголовных сенсаций?
Публика негромко переговаривалась между собой, сохраняя на лицах чинное выражение, и ожидала главного.
Открылась небольшая, крашенная грубой коричневой краской дверца, и первым появился конвоир с каменным лицом.
За ним следовали обвиняемые.
Наташа впервые увидала их вживую, а не на плохого качества тюремных фотоснимках. Она с жадностью вглядывалась в их сумрачные лица.
Ярошенко, бывший начальник отделения милиции. Долдон, определила для себя Клюева, в лучшем случае — более или менее сносный исполнитель чужой воли.
Калинин. Мальчишка, позарившийся на большие деньги и решивший: раз начальник ворует, значит, и мне все простится.
Леонтьев. Себе на уме. Вероятно, если бы не эта история, был бы кандидатом на должность начальника в случае ухода Ярошенко на другую службу.
Чернов появился последним. Сначала Наташа увидела глаза, блеснувшие за плечами Леонтьева, и против воли поежилась. Что-то страшное было в этом озлобленном взгляде, почти звериное. Глаза горели на осунувшемся лице, как два угля.
Ничего себе, пронеслось в голове прокурора, да ведь он даже не находит нужным скрывать, как ненавидит всех и вся, и готов растерзать каждого…