— Семьдесят два года, — подсказал ей Леня. — Точные данные о стоимости бальзамирования засекречены, но из достоверных источников нам стало известно, что… — он понизил голос до шепота, — …что каждый день из государственного бюджета поступает пятьсот тысяч американских долларов…
Экскурсанты выразили свои эмоции восхищенным гулом, а кто-то из них с помощью калькулятора пытался подсчитать всю сумму, истраченную на «обработку» Ленина со дня его смерти.
— А теперь, — Леня сделал рукой приглашающий жест, — прошу вас, господа.
На площадке между лестничными пролетами стояла большая коробка с музейными тапочками. Туристы покорно облачились в расхристанные бахилы, закрепили их на ногах веревочками и, будто на коньках, заскользили по длинному коридору, стены которого были покрыты черной материей. Громкость траурной музыки усилилась. Где-то совсем рядом промелькнула крыса, волоча за собой полуметровый хвост, но, к счастью, ее никто не заметил.
Два широкоплечих молодца в строгих плащах и черных очках стояли возле двери, один из них был в наушниках — держал с кем-то постоянную связь. При виде экскурсантов парни набычились, их руки непроизвольно потянулись за пазуху…
— У нас договоренность. — Леня протянул им какую-то ксиву.
Охранники внимательно изучили документ, после чего, окинув недобрыми взглядами собравшихся, расступились.
Прозвучал короткий сигнал, и дверь сама собой распахнулась. Из зала повеяло холодом и сыростью.
— Здесь поддерживается примерно такая же температура, как и на улице, — нервно передернув плечами, пояснил Леня. — Минус три градуса по Цельсию. Специальные кондиционеры, цифровая аппаратура, высокие технологии…
Туристы понимающе закивали и зацокали языками.
Зал был огромен, по размеру он был схож разве что с гимнастическим, но больше трех шагов вглубь сделать было нельзя — путь преграждала черная бархатная лента.
— Дальше идет зона дезинфекции. — Леня остановил оператора, который хотел было перемахнуть через ленту. — На вас много микробов, они разрушат микрофауну. Снимайте отсюда, вам ведь все прекрасно видно!..
Гроб с телом Ленина был установлен на высоком дубовом столе посреди зала и окружен с трех сторон полупрозрачным балдахином. Закрепленные на потолке прожекторы проливали на вождя мирового пролетариата трогательный голубоватый свет.
— Заметьте, на нем настоящая одежда, — сказала Верочка. — И костюм, и ботинки, и даже галстук в свое время принадлежали Ленину. Их взяли из музея.
Леня одобрительно посмотрел на подругу, тогда как все остальные уперлись восторженными немигающими взглядами в содержимое гроба.
Лицо покойного Владимира Ильича выражало смирение и покой. Кому-то даже могло показаться, что Ленин улыбался доброй, отеческой улыбкой…
— При жизни он очень любил детей, верил в их счастливое будущее… — тихо комментировал Леня. — Великий русский писатель Горький говорил о нем: «Какая глыба, какой матерый человечище…»
— Я не знаю, как будет «глыба» и «матерый», — ткнула его локтем в бок Верочка.
— Замени на «камень» и «опытный», — предложил Леня.
— Но тогда же теряется весь смысл!..
— Это твои проблемы… — И вдруг губы парня задрожали: — Собака…
— Сам ты собака!.. — обидчиво скуксилась Верочка.
— Собака… Ему же нельзя… Он же… Мадам, — Леня обратился к старушке с пекинесом, — вы не могли бы?… Я совсем забыл предупредить. Нельзя с собаками, нельзя…
Клюев говорил по-русски, и бабушка абсолютно не врубалась, а оскорбленная Верочка очень вовремя решила встать в позу. Фыркнув, она отошла в сторонку и демонстративно скрестила руки на пышной груди.
— Нельзя с собаками!.. — понимая, что от подруги помощи не дождаться, Леня попытался подтолкнуть старушку к двери, но это явно не понравилось пекинесу. Он вдруг зарычал, оскалил зубки и вообще всем своим видом показывал, что не даст хозяйку в обиду, чего бы ему это ни стоило.
— Ноу, Мики, ноу!.. — укоризненно посмотрела старушка на песика, но того будто прорвало.
Лязгая челюстями, он норовил цапнуть Леню за палец, а не добившись желанной цели, вырвался из старушечьих рук и принялся остервенело терзать штанину своего заклятого врага.
— Не надо, маленький, дяде больно… — С трудом сохраняя спокойствие, Леня дрыгнул ногой, однако сбросить разъяренную собаку смог лишь с большим трудом.
Пекинес вылетел за ограждение, очумело завращал плоской головой и неожиданно переключил все свое внимание на усыпальницу. Мгновенно сменив гнев на милость, он осторожно приблизился к дубовому столу, заинтересованно обнюхал каждую его ножку, после чего как-то виновато оглянулся на хозяйку и…