Порогин сделал выразительную паузу.
— Да? — спросила Клавдия, понимая, что он сейчас очень ждет заинтересованных расспросов, и лишь после этого соизволит «выдать тайну».
— Вот какое дело, Клавдия Васильевна, — солидно произнес Игорь, помешивая в стакане заварку, — на одежде и в волосах трупов убитых милиционеров были обнаружены частицы гнилостной земли. Я долго не мог уяснить, откуда взялась эта земля в аэропортовском морозильнике. И лишь недавно (и, к стыду своему, почти случайно) нашел ответ. Земляной пол в подвале на даче Чернова имеет идентичный состав. Понимаете, какая история…
— Почему же ты опустил этот факт в материалах дела? — изумилась Дежкина.
— Во-первых, следствие уже было практически закончено, и мы насобирали столько уличающих фактов, что этот ничего уже не изменил бы и, по большому счету, не подкрепил. А во-вторых, мне стало жалко семью Чернова. Ведь сын и жена ни в чем не виноваты… У них и так теперь вся жизнь наперекосяк. И без того в дачном поселке — сплошные пересуды, они на глаза соседям показаться не могут. Несчастные люди, что и говорить!..
— Так-так, — задумчиво процедила Клавдия. — Это, конечно, серьезная улика. Но ты уверен, что трупы действительно побывали в подвале дачи Чернова?…
— Ах, Клавдия Васильевна, — с печальной улыбкой сказал Игорь, — уж не знаю, чем вас и убедить. Ладно, вот вам последний штрих, и я очень удивлюсь, если вы и после этого будете сомневаться, «кто есть ху». — Он помедлил и лишь затем выложил свою последнюю козырную карту: — Знаете, что я обнаружил, когда на коленях ползал в этом самом подвале? Угадайте сами, и все сразу встанет на свои места.
Дежкина внимательно посмотрела на него и мрачно произнесла, как припечатала:
— Пятна крови.
— Точно, — кивнул Игорь и запихнул в рот новый пирожок.
ВЕЩДОКИ
— А прокурорша-то ничего… — Ярошенко легонько подтолкнул Чернова локтем в бок. — Ей бы в постельке кувыркаться…
— Или манекенщицей, — прошептал сержант Леонтьев. — Ножиши-то, ножищи…
— Да где там ножищи? — наметанно сощурил глаза Ярошенко. — И что за дурацкая мода на длинные юбки?…
— А я вчера видел, когда она садилась. У нее юбка зацепилась за стул и задралась.
— Ну и как?
— Я же говорю — ножищи!
У соседей Григория по скамье подсудимых было какое-то иронично-приподнятое настроение, и разговорчики их были под стать «базару» изнемогающих от долгого воздержания дембелей. Впрочем, чему удивляться? Воздержание и в самом деле было долгим…
— Гриша, она на тебя смотрит, — не открывая рта, чревовещал Ярошенко. — О, отвернулась. И опять на тебя. Запала баба. А, Гриш? Как тебе такая партия?
В отличие от братьев по несчастью Чернову было не до шуток. Он сидел, обхватив голову руками, и медленно раскачивался из стороны в сторону.
Минуту назад ему сообщили о том, что прошлым вечером Катюше стало плохо с сердцем. В общем-то ничего страшного это не опасно, нужно только полежать денек-другой… «Довели, суки… — мысленно проклинал всех и вся Григорий. — Освобожусь, всех перережу…»
Раньше Чернова никогда не посещали столь страшные желания: отомстить, прирезать… Но и его довели… И сейчас, когда он ощущал полнейшую свою беспомощность перед следствием, перед судьей, перед прокурором, перед всей этой жестокой и всеподавляющей системой, даже наличие самой возможности будущего отмщения за все причиненные ему и его семье страдания, унижения и издевательства согревало душу. Пусть эта возможность ничтожно мала, пусть он никогда не воспользуется этой возможностью, но… Почему бы не помечтать, не представить себе, как тот же гаденыш Порогин, постаревший на десяток лет, будет ползать перед ним на коленях и молить о пощаде? Ах, какое это наслаждение — водить лезвием ножа по его горлу, видеть, как расширяются от страха его зрачки… «Прости меня, прости! Только не убивай! Я виноват перед тобой, но не убивай!» Но решение уже принято, и нож мягко входит в его шею. Порогин умирает в мучениях, бьется в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью… Он первый. А кто за ним на очереди? Эта высокомерная дамочка-прокурор? Или судья, эта вертлявая профурсетка? Может быть, может быть…
«Что это со мной? — ужаснулся собственным фантазиям Чернов. — Неужели я на такое способен? — И тут же сам себе ответил, словно успокаивая: — Я пощажу их… Я всех пощажу…»
А Ярошенко был прав — Наташа действительно смотрела на Григория. Смотрела завороженно, словно любовалась… Хотела отвлечься, перевести свой взгляд на что-то другое, но не могла. Григорий притягивал ее, как притягивает все страшное, мерзкое и уродливое, как притягивает карлик, шагающий посреди людской толпы, и оттого его неполноценность еще больше выпячивается, как притягивают документальные кадры смертной казни на электрическом стуле… Не просто же так придумали такое развлечение, как кунсткамера.