Тик-Тик-Тик.
Он стоял у мангала, переворачивал ребрышки на решетке и делал вид, что слушает новую знакомую («перспективная дама, Валентос, все, как ты любишь: молодая, хваткая и свободная»). Марина? Карина? Пожалуй, нужно уточнить у Сереги, а пока будет «дорогая» – никогда не подводило. Чертов маятник, казалось, разогнался в голове не на шутку и бил по ушам, оглушая.
— Мясо, как всегда, Валентос, как всегда непередаваемо!
— Но ты дальше все же передай, а?
— Тебе лишь бы пожрать, Серый.
— Не лишь бы. Еще покурить и потрахаться – я многогранная личность.
— Как ебливый треугольник.
— Мальчики, вы здесь не одни.
— Девочки, у нас тут равноправие.
— Валентос у нас феминист, Кариночка, его дача – территория, где есть равноправие, равнолевие и по центру тоже никто не в обиде.
— Ага, заслуженный феминист. Внедряется и борется за права всех женщин в округе.
— А что такого? Человек свободный. Хочет и внедряется. Это нам нельзя в Бельдяжки.
— Да завидую я, завидую.
— Сплошные разговоры, а водка выдохлась.
— Водка не выдыхается.
— Все выдыхается. А еще скукоживается, засыхает и покрывается пылью.
— А секс? И деньги? Это уж точно не выдыхается.
— Это покрывается пылью и засыхает.
— Цинично.
— Напротив, романтично. Когда секс засох, а деньги больше не приносят радости, тебе только и остается, что любить. Без лишней шелухи.
— План для пенсии.
— Любить, потому что ни на что другое не способен? Уныло как-то.
— Подрастешь – поймешь, Серега.
—Так выпьем же за то, чтобы Валентин наш Сергеевич огород свой регулярно поливал, пыль на злате протирал и сам не скукожился!
— И чтобы водка не выдыхалась!
— До ста двадцати!
Октябрь, ему пятьдесят шесть.
Тик-Тик-Тик-Тик.
Ночью, как после любого застолья, где питья и разговоров было слишком много, он проснулся потерянным, с гулкой, пустой головой. Без четверти четыре – слишком рано, чтобы вставать, но едва ли получится быстро уснуть.
В пропахшей дымом одежде он пристроился на крыльце, стараясь не потревожить тишину. Пахло прелыми листьями, сосны высоким черными тенями стерегли молчание ночи. Медленное умирание – кажется, так про осень говорят? Или увяданье? А есть ли разница? Что так, что эдак, все одно с горочки вниз.
Мысли плавали в сонной голове, цеплялись одна за другую и шептали ему то, о чем ни за что не скажешь себе при свете дня – на солнце все блекнет, теряется в суете. Сейчас, между исчезающей ночью и мешкающим утром, любое слово – откровение.
Серега советовал ему завести собаку, мать – жену. Это должно было решить его проблемы, только Валя не понимал, какие. Он постарался примерить на себя роль мужа – тут же возник образ Любушки, нос защекотал запах вишен. Смог бы он? Каждый день. Не бывает ведь так, чтобы пироги и май в ноябре без конца. Не бывает, он видел.
С собакой проще, должно быть. Он прикрыл глаза и представилось, что вот она, рядом, прижимается теплым боком к ноге и сонно моргает на беспокойного хозяина.
Крыльцо скрипнуло и на ступеньку опустилась Карина (он запомнил). Сидела тихо, разглядывая деревья, черное бесконечное небо, и, казалось, не замечала его. Она закуталась в его куртку и шарф, и теперь выглядела совершенно иначе: слишком уместной, будто сидит на этом крыльце чаще него самого. Час назад, в постели, она была просто женщиной, а теперь он сидел с Кариной-в-его-куртке и смотрел, как сосны руками-ветвями щекочут звезды. Фантомная псина все так же грела ногу – рука потянулась погладить.
— В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой… — произнесла женщина, не отрывая взгляд от неба.
— Такой же сатрап? — хохотнул Валентин.
— Такой же «сам-по-себе», —с усмешкой глянула на него Карина.
— Не верь всему, что говорят после водки, — Валя бросил перебирать пальцами шерсть воображаемой собаки и откинулся на локти, - лучше проверить самостоятельно.
— Меня устраивает, будь спокоен. В понедельник нужно лететь домой. На проверку у меня есть три дня. — мягкие женские пальцы коснулись его руки.
— Ты любишь французскую кухню? — он приглашающе раскрыл ладонь.
Ему всего пятьдесят шесть. У него есть все время мира. Для чего?..