***
Валентин Сергеевич расстегнул две верхние пуговички на рубашке, выдохнул устало, слегка прикрыв глаза, и нажал кнопку «отбой». Чертова неделя закончилась, и Карина садилась в самолет. Пухлая сумка с их вещами лежала в багажнике еще со вчера. Она сказала, что от аэропорта до дачи возьмет такси, и чтобы он ехал сразу на свой праздник («не растрачивай время попусту, Валя, тик-так, тик-так, помнишь?»). А что, спрашивается, они делали последние три года? Ну ладно, два с половиной: первые полгода прошли в тумане, смешав аэропорты, чемоданы, ночные прогулки и жаркий секс в один безнадежно запутанный клубок. Он чертыхался в самолетах, которые стал различать в профиль, словно соседских собак из окна; ненавидел томатный сок в картонных стаканчиках и приложение вызова такси; ворчал, расправляя измявшиеся в чемодане рубашки, и забывал обо всем, едва видел её насмешливые глаза и чуть изогнутую, такую неправильную улыбку. Она вся была неправильной и очень ему подходящей. Она была его, для него и всегда где-то там, отдельно. Пробегала мимо, собственным ветром захлопывая за собой двери; рвалась вперед и хохотала, откидывая назад голову. Искренне, полно, бесстыдно. Его огонь, его вода. Его оглушающе громкие часы.
Он давно не ел вишневые пироги, затолкал старые и вечные книги в глубину библиотеки (в двадцать читать размышления Платона рано, но в почти шестьдесят, он убедился, уже ни к чему) и был так пугающе счастлив, что стал улыбаться подчиненным.
Он перестроил дачу и заменил всю мебель в своей квартире к их первой годовщине. Она смогла приехать лишь спустя полгода и сказала: «Валя, ты мое сокровище!».
Он больше не потирал устало переносицу, когда слышал «жениться бы тебе» и задумчиво смотрел за горизонт.
Раз в месяц-два он вытаскивал Серегу выпить и уныло молчал в стакан с виски. Он был отчаянно несчастен, как любой, кто безнадежно влюблен в свой идеал.
За поворотом показался коттеджный поселок. Ему сегодня пятьдесят девять.
***
Они снова сидели на ступеньках крыльца, он гладил воображаемую собаку, она слишком пристально смотрела в ночное небо. Валя вытащил из кармана бархатную коробочку и молча поставил между ними. Призрачная собака больше не грела его ногу, зато сердце колотилось непривычно громко.
— Оно очень красивое, Валя, - Карина поглаживала кольцо, холодно блестевшее в лунном свете.
— Ты начинаешь издалека. — сердце бухнуло громче и притаилось.
— Ты даже не представляешь, насколько, Валя. Мне предложили контракт. Сингапур, Малайзия… Все, как я мечтала. Как я, понимаешь? Мой следующий этап. Ты же меня знаешь, я вцеплюсь и ближайшие десять лет буду очень быстро бежать.
— Чтобы всего лишь оставаться на месте…
— Да. А потом начну бежать в два раза быстрее.
— Три года, милая, мы бегаем уже три года. Может, пора остановиться?
— Мне всего тридцать три, Валь. Ты не останавливался. Я тоже не могу. Другую меня ты не любил бы.
— Дело просто в возрасте?
— Дело во времени. И это не просто. Мы с тобой как две стрелы, только летим мы уже в противоположных направлениях.
— Ты жестока, девочка моя.
— Лучше сейчас, чем через год в Сингапуре.
— Присылай открытки. Раз в год. В этот день. Только люби меня, милая, каждый день.
— Я люблю.
***
Серега явился без звонка и теперь стоял на пороге, потный и красный, с большой коробкой в руках.
— Пусти, ну. Сил нет держать, тяжелая, собака.
Валентин посторонился, пропуская друга в квартиру. Тот с усилием и бережно опустил объемистую коробку на пол.
— А что там?
— Собака. Я же сказал.
Конец