…Огромное помещение ГЭС, с застекленными почти от самого пола и до потолка высокими стенами, было битком набито людьми, одетыми в комбинезоны, замасленные телогрейки. Из-под ушанок, кепок, повернутых козырьками назад, торчали лихие чубы, кудрявые шевелюры. В этой толпе, пропитанной запахом масел, бетонного раствора, как цветы — девушки в спецовках и ярких платках. Скамеек не хватило. Многие устроились на автокарах, на станках, на штабелях свежепахнущих досок. Некоторые взобрались на подоконники и стояли там, чтобы лучше разглядеть знаменитого поэта. Дальние углы были погружены во тьму — и не разглядеть, как там разместились люди. Глухо доносился гул голосов и краснели огоньки сигарет.
Над столом, вынесенным на середину помещения, горела яркая лампочка; за ним сидели Садовников, Шишкин, Музаффаров и Амир Равнак.
Файзулла Ахмедович сделал короткое вступление и предоставил слово самому поэту.
Поэт читал свои стихи на родном языке, потом на русском. Приятный акцент, с которым он произносил русские слова, придавал его речи особое обаяние. Ему восторженно аплодировали. Просили прочесть некоторые произведения, написанные им еще пять-шесть лет назад. И он читал те, что удавалось припомнить, радуясь, что люди, оказывается, знают и любят его творчество.
Ему задавали много вопросов. Спрашивали о писателях, его товарищах, интересовались, над чем они сейчас работают. И Амир Равнак рассказывал, что знал: о книгах, недавно вышедших в свет, о произведениях, еще только задуманных его друзьями, о своих творческих планах.
Домой они возвратились довольно поздно. Амир Равнак был чрезвычайно доволен встречей. Он без умолку говорил. Даже за ужином, набив рот едой, не переставал восхищаться парнями и девушками, с которыми ему удалось поговорить. И, наверное, проговорил бы до утра, если бы Файзулла Ахмедович не приготовил постель и не погасил свет, сказав: «Рабочий человек должен хорошо выспаться…»
Амир Равнак ворочался, кряхтел, то взбивал подушку, то натягивал одеяло до подбородка, то отбрасывал его в сторону. Заметив, что приятель уснул и сладко посапывает, он потихоньку встал, в нижнем белье проследовал, словно призрак, по комнате, подсел к столу и включил настольную лампу.
Файзулла Ахмедович приподнял с подушки голову, посмотрел на него щурясь и, что-то недовольно проворчав, отвернулся к стене.
Когда утром Файзулла Ахмедович проснулся, в окно в упор светило яркое солнце, а его приятель все так же сидел, сгорбись, за столом и торопливо строчил что-то на бумаге. Кто знает, ложился ли он?
— Э-э, братец, так совсем не годится, — сокрушенно проговорил Файзулла Ахмедович, качая из стороны в сторону головой.
Поэт резко обернулся. Его горячие глаза сияли. И весь он светился, будто впитал с утра лучи восходящего солнца. Взмахнув в воздухе зашуршавшей бумагой, воскликнул:
— Послушай, что я написал!
XXV
ЗДЕСЬ НАШ ДОМ
И впрямь шила в мешке не утаишь. Друзья прознали, что Караджан уже не холост, и в один из дней, когда к нему приехала Гулгун, неожиданно нагрянули.
— Хочешь не хочешь, а сегодня мы справим ваш той! — сказал Иван Шишкин.
— Ребята, той непременно справим. Только пусть Гулгун сначала окончит институт, — говорил Караджан, растерянно оглядывая друзей, набившихся в комнату.
— Той не помешает ей учиться, а на вашей свадьбе мы погуляем сегодня. Парни во дворе уже разделывают бычка, кровью которого окропим по обычаю ваш порог, — сказал Иван тоном, не терпящим возражений.
— Так что, дорогой, посылай-ка лучше машину за вашими родителями! — поддержал его Файзулла Ахмедович.
— Я за ними уже отправил микроавтобус, — вдруг заявил Никаноренко, пряча виноватые глаза от Караджана. — Наверно, через час-другой прибудут гости из Сиджака и Янгикургана.