Гулгун попросила у подруги конверт и листок бумаги, чтобы написать домой письмо и сообщить об изменении своего местожительства.
— Письмо будет идти целых два дня, — здраво рассудила Назми. — Лучше пойдем сейчас на главпочтамт и позвоним Караджану-ака.
— Ой, его же нет в Чарваке. Поехал на Урал за новым оборудованием.
— Тогда давай свяжемся с Сиджаком. — Назми уже сбросила старенькое платье и надевала новое. — Пошли!
Гулгун упавшим голосом сказала:
— У нас дома который день не работает телефон…
— Позвоним в сельсовет моему дяде. Он все передаст Милтикбаю-ака.
— И правда! — просияла Гулгун.
Они пришли на главпочтамт и заказали телефонный разговор. Не прошло и пятнадцати минут, как их пригласили в кабину. Дядя Назми был председателем сельсовета и часто задерживался на работе чуть ли не до полуночи. К счастью, и в этот вечер он оказался на месте. Девушка сразу узнала его голос. Расспросив о житье-бытье и здоровье своих родных и всех близких и дальних родственников, Назми попросила дядю пойти сразу же после их разговора к Милтикбаю-ака Койбакарову и передать ему, что дочка его сейчас живет у нее — пусть они не беспокоятся.
В Сиджаке все знали, что Гулгун живет у очень почитаемых людей. Поэтому председатель сельсовета поинтересовался, почему она вдруг перебралась к его племяннице.
— Да так, скучно ей там, — сказала Назми, взглянув на Гулгун. — Повздорила немножко с дочками Музаффарова.
— Когда живешь у людей, нужно быть немножечко скромнее, — заметил ее дядя.
Назми скоренько с ним попрощалась и положила трубку.
Уже на следующий день, около полудня, на квартиру Назми заявились запыхавшиеся и взволнованные Милтикбай-ака и Санобархон.
Назми чуть свет ушла на работу, и Гулгун была одна. Сама стала хозяйничать, чтобы чем-то угостить родителей с дороги. Но ни мать, ни отец даже не присели, пока не узнали, что случилось. А она, посмеиваясь, сказала:
— С такими ультрасовременными девушками, как Таманно и Тасанно, разве может ужиться какая-то кишлачная…
— Уфф, — облегченно вздохнула Санобархон, опускаясь на табуретку. — А я бог знает что подумала…
Милтикбай-ака сел на край кушетки и прислонил к стене костыль и палку. Испытующе посмотрев на дочь, спросил:
— Что же теперь?
— Ничего, — улыбнулась беззаботно Гулгун. — Поживу пока у Назми. А потом перейду в общежитие.
— Мы заехали в Чарвак, а твоего мужа дома нет. Куда-то уехал. Ему сообщить надо бы, — проговорила мать.
— Вернется из командировки — сообщу.
Родители пробыли с Гулгун до вечера. Дождались прихода Назми, передали ей поклон и подарки от родителей. Затем девушки проводили их до автобусной остановки.
XXIX
ПСУ НЕ ОПОГАНИТЬ МОРЯ
Более двух недель пробыл Караджан на Урале, в большом промышленном городе, где крупный машиностроительный завод выпускал оборудование для их стройки. В Чарвак он прибыл под вечер. Ему не терпелось поскорее отчитаться о поездке, и, зная, что Шишкин с Садовниковым обычно задерживаются в управлении допоздна, он хотел направиться прямо к ним. Но как только вышел из автобуса, передумал. Очень устал. Да и к чему пороть горячку? Сейчас он придет домой, приведет себя в порядок, отдохнет, а утром явится на работу и отчитается письменно. И уместно ли идти в управление с этим тяжелым саквояжем, набитым подарками для Гулгун… Как она тут? Караджан несколько раз звонил ей оттуда, но телефон Музаффаровых не отвечает.
Караджан поздоровался с сидящими на лавке старушками и вошел в тускло освещенный подъезд. Перекинул через плечо плащ, чтобы освободить руку, и, нашарив в кармане ключ, отпер почтовый ящик. В кипе газет лежало одно-единственное письмо. От Гулгун? У нее началась сессия. В эти дни в Чарвак она приезжать не будет. Нет, письмо не от нее. Почерк незнакомый, неряшливый. Нет ни обратного адреса, ни марок, ни штемпелей. Странно. Наверное, кто-то приходил и, не застав Караджана дома, опустил в ящик.
Караджан вошел в квартиру, включил свет и, стоя посреди комнаты, распечатал конверт. С трудом разобрал строчки, коряво выведенные карандашом. Их смысл дошел до него не сразу.
Караджан отшвырнул листок, будто не бумагу держал, а скорпиона. Без сил опустился на стул. Нелепость. Вранье!.. И сразу в голову, как гвоздь: «Без ветра листья на деревьях не шевелятся…» Все плывет перед глазами, по вискам словно молотками колотят. Острая боль в груди — не продохнуть. Не предполагал Караджан, что клочок какой-то дрянной бумаги может ранить, как кинжал.