— Эх-ха! — воскликнул Музаффаров, хлопнув себя по коленям. — До той поры многое на Земле изменится. То ли еще более будет развита наша цивилизация, то ли исчезнет вовсе…
— Думаю, у человека все же хватит ума — не погубить всего, что он имеет.
— Если они столько времени будут лететь т у д а, значит, столько же времени — о б р а т н о?
Мархаматхон, принесшая в это время чай, решила, что они ведут беседу об очередном полете космонавтов, и сказала со вздохом:
— До того времени, может, и наш Хайрулло вернется…
Файзулла Ахмедович ответил смеясь:
— Мы с тобой успеем не раз покинуть этот мир и возродиться вновь!
В те дни, когда душой Музаффарова владел зимний холод, Амир Равнак своим приходом вносил в нее весну. Лицо божа светлело, глаза оживлялись. Потому что друг, щадя его больное сердце, выбирал для беседы тему приятную, интересную им обоим и, не давая думать о горестном, сразу втягивал его в разговор.
— Да, чуть не забыл! — воскликнул Амир Равнак, шаря по карманам. Наконец нацепил на нос очки и развернул лист бумаги. — Прошу внимания! Это я написал вчера вечером. И он прочел стихи, в которых говорилось о сыне, утратившем честь.
— Хвала! — сказал Файзулла Ахмедович. — Хорошо написали. Вы почувствовали боль моей души и смогли ее выразить словами. Несмышленый Хайрулло вверг нас в печаль…
— Мой дорогой, ведь ваша печаль — это моя печаль. Однако надо мужаться.
Мархаматхон, с надеждой глядя на поэта, проговорила:
— Если это стихотворение опубликуете в газете, то, может быть, выпустят Хайруллу?
И тени улыбки не промелькнуло на лицах Файзуллы Ахмедовича и Амира Равнака при этих словах наивной женщины. Они лишь ненадолго умолкли, посчитав смех над чувством матери кощунством. Потом поэт сказал:
— Если одна половина суток темная, то другая — светлая. Не печальтесь, сестричка Мархаматхон. Выпустят вашего сына. Конечно, выпустят…
— Да сбудутся ваши слова, мулла-ака, сердце мое уже почернело от горя… Что же это натворил наш глупый сын, а!..
В это время зазвонил телефон. Файзулла Ахмедович нехотя снял трубку.
— Эй, домляджан, вы, домля, да?.. — послышался пьяный голос Сапчабашева.
— Что вы хотите сказать?
— А то!.. Я вырастил и воспитал четверых детей. Замечательные дети у меня! Ни один из них не сидит в тюрьме. Я настоящий отец…
— Что вам от меня нужно? — вскричал Музаффаров, сморщась как от зубной боли.
— Не орите! Прошли времена, когда вы могли орать!.. Я честный человек, в моей семье никто не был под судом! Ха-ха-а-а!..
Музаффаров с треском опустил трубку на аппарат. Но через некоторое время телефон зазвонил опять. У Музаффарова в душе еще все кипело, но, полагая, что это звонит кто-то другой, он вновь поднял трубку. Тот же гнусавый голос ударил в ухо:
— Алло, домляджан, я честнее вас…
Файзулла Ахмедович швырнул трубку на рычажки. Мархаматхон поняла, что этот мерзкий человек не оставит, видимо, ее мужа в покое, и, выйдя в другую комнату, выдернула штепсель из розетки.
— Я слышал, что этот подлец таким способом довел до гроба одного порядочного человека. Теперь, похоже, за меня взялся, — сказал поникший Музаффаров, посасывая валидол.
— Кто это? — спросил обескураженный Амир Равнак.
— Да один прощелыга. Предлагает мне свои услуги. А я не только знаться с ним — видеть его не могу! Может, он полагает, что я его боюсь?..
— И лев, и тигр избегают гиен. Конечно, не из боязни, а просто брезгают ими, питающимися гнилью и падалью. Лев не приближается к гиене, и более того — увидев издали, гордо уходит прочь. Как без собаки во дворе разводятся кошки, так без львов и тигров в степи господствуют гиены…
— Подумать — и слова-то его никчемны, бессмысленны. А слушать неприятно — будто вместе с едой нечаянно проглатываешь муху. И пока тебя не вывернет наизнанку, не успокоишься.
— Слово же, лишенное мысли — это скорлупа без зерен. Отметите их и не обращайте внимания, — посоветовал Амир Равнак.
XXXIII
У СОСЕДЕЙ — БЕДА…
Уже закатывалось солнце и от высоких пирамидальных тополей на дорогах пролегли длинные голубоватые тени, когда наманганский областной радиоузел вдруг на полуслове прервал передачу. Из всех репродукторов — и из тех, блестящих, что висели на столбах, и из тех, что находились в домах, — послышался хрип, писк и сквозь них неожиданно прорвался тревожный голос: «Граждане! Внимание! Внимание! Вдоль русла реки Чартаксай наступает поток воды! Скорее берите детей, больных и поднимайтесь на Кушанские холмы! Скорее!.. А те, кто находится далеко от возвышенностей, пусть немедленно взбираются на деревья! Скорее!..»