— Иногда видимся. А что? — насторожилась Гулгун.
— Я слышала, что твои родители застали вас в погребе, где хранится морковь, это верно? Ха-ха-ха!
— Вы переходите границы, — строго сказала Гулгун, переходя на «вы». Ей стоило усилий, чтобы сдержать себя и не нагрубить. — Я не понимаю, чем обидела вас? К чему этот яд?
— О-о, хочешь узнать все сразу, а? — рассмеялась Таманно. — Все-таки допекла я тебя! То-то, не притворяйся, что у тебя нервы из веревок… Скажи лучше, кто красивее — ты или я?
— Ты, разумеется, — сказала Гулгун, не глядя на нее, н сняла с постели покрывало. — Ты просто загляденье. Тебя даже сравнивать со мной нельзя.
— Да. Но почему все пялятся на тебя, а меня не замечают? Может, ты заговор какой знаешь? Признавайся!
— Я же танцевала. Вот и смотрели на меня. Что ж ты сидела на месте? Тоже бы вышла в круг, кто не давал?
— Я не хочу лезть из кожи, чтобы на меня все обратили внимание. Я хорошо воспитанная и скромная девушка. А танцую я получше тебя.
— Зачем же скрывать свое уменье? Где еще можно потанцевать, как не на тое?!
Гулгун разделась и хотела лечь, но вдруг ей тоже захотелось полюбоваться на себя в трюмо. Она подошла и встала позади Таманно. Но та поднялась и обняла ее за талию, как бы сравнивая себя с нею. Две молодости, две гибких лозы стояли рядом. Таманно быстро взглянула на окно с незадернутыми шторами, — ей показалось, что кто-то подсматривает за ними. Звонко рассмеявшись, она отбежала и прыгнула в свою постель.
— Тебе гасить свет! — крикнула весело.
Гулгун выключила люстру и легла, до подбородка натянув простыню.
Они еще долго разговаривали, смеялись, забыв обиды, забыв, что скоро вставать, собираться в институт.
XVII
СЕРДЦЕ НЕ ХОЧЕТ ПОКОЯ
Дорога, прямая и гладкая, стлалась под колеса, как полотно. Караджану не приходилось производить никаких манипуляций ни с муфтой сцепления, ни с тормозной педалью, ни с рычагом переключения скоростей. Он только чуть-чуть управлял баранкой, и машина словно бы неслась сама по себе. Он так глубоко задумался, что на какой-то миг забылся вовсе. Истошно сигналя, пролетела мимо встречная машина, съехав правыми колесами на обочину и взметнув тучу пыли. Обрывок хлесткого мата влетел в салон и заставил Караджана спохватиться. Он ехал посредине дороги, даже левее, чем середина. Резко взял вправо.
Утром сказал матери, что вернется поздно. Хотел пойти с Гулгун в театр. Сейчас еще только близился полдень, а он уже возвращается из Ташкента… Не клеился сегодня разговор с Гулгун.
На прошлой неделе Караджану дали квартиру в новом доме — из одной комнаты, кухни и прихожей. Небольшая, но все же настоящая квартира. Краны — и для холодной воды и для горячей. Он в тот же день привез из кишлака мать, и она принялась наводить порядок. Заставила и его счищать со стекол краску, крепить ручки, подгонять створки окон. Весь день провозились. Потом застлали пол паласом, постелили вдоль стен курпачи, повесили на стены сюзане — и квартира стала обжитой, уютной. Одно только не нравилось старушке. Никак не могла она свыкнуться с тем, что отхожее место в доме. «Нормальные люди по надобности-то своей идут от дому подальше, а тут в дом приходится бежать, — недовольно выговаривала она и тут же, смягчась, беспокоилась. — Понравится ли такое нашей невестке?.. Она ведь в кишлаке выросла, не привыкла по-городскому жить…»
«Понра-а-авится!» — хотелось сказать Караджану, но он помалкивал да посмеивался. Доволен был, что мать почти угадала его сокровенные мысли. А думал он о том, что у него теперь не закуток в тесном автофургончике с узкой деревянной лавкой вместо кровати и чугунной печью, которую то и дело приходилось подтапливать, чтоб не замерзнуть. Теперь у него чистая светлая квартира, куда не стыдно и невесту ввести, держа за руку.
А мать словно читала его мысли:
— Ты, сынок, поговорил бы с ней, с Гулгун… Чего тянуть? Если ты мил сердцу ее, пора бы и той сыграть…
Не выдержал Караджан, признался:
— На этих днях поеду и поговорю.
И сегодня, когда собирался ехать и уже садился в машину, мать сказала: «Да поможет тебе господь, сынок», — и молитвенно провела руками по лицу. Догадалась, с каким намерением он отправляется в Ташкент, хотя ей он сказал только о том, что хочет с Гулгун пойти вечером в театр…
Верхушки старых платанов и тополей окунулись в золото косо бьющих лучей зависшего над городом солнца, когда он проехал туннель кольцевой железной дороги, опоясывающей Ташкент, и остановил машину на обочине. Столичные магазины еще только открывались, цветочницы расставляли на лотках корзины с осенними цветами. Он зашел в будку телефона-автомата и позвонил.