— «Жизнь — это движение», — сказал когда-то Аристотель. Значит, покой — это смерть, — возразил Караджан.
Амир Равнак налил в пиалу красного вина и поднял ее, держа за донышко:
— Кто сделал все, что мог, для процветания этого мира, теперь должен наслаждаться жизнью… Вот насчет майского меда и кекликов мы не против. Поедем, а? Как думаете, божа?
— Поедем, поэт… — сказал Файзулла Ахмедович, разливая по пиалам вино. — Давайте поедем… Однако чем больше я размышляю над словами этого братишки, тем больше смысла в них вижу. Может, мне и правда еще немножко поработать, а?..
продекламировал Амир Равнак и задумчиво добавил: — Как точно великий Навои выразил чувство, которое не покидает человека на протяжении всех веков!
Милтикбай-ака вслушивался в разговор, переводя внимательный взгляд с одного на другого. Ему нравилось, что Караджан говорит неторопливо, негромким голосом, что придает его словам весомость. Он ни разу никого не перебил, выказывая этим свое почтение к собеседнику.
— В том и величие Алишера Навои, что он мог видеть на сотни лет вперед. Как бы заглянув в сегодняшний день, он посвятил прекрасные строки строителям Чарвака, — сказал Караджан, обращаясь к Амиру Равнаку. — Может, и вы скажете о нас свое слово, кто знает, но вам уже не опередить Навои.
— О, Навои нельзя превзойти, ему можно только подражать! — с чувством подхватил Амир Равнак.
— Но даже для этого вам непременно надо побывать у нас на стройке, — засмеялся Караджан.
— Вы правы, братец. Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать.
— А увидев, положить и свой кирпич в стенку нашей плотины и электростанции!
— Хорошо сказали! — восхитился Амир Равнак. — Своей агитацией вы, кажется, действительно расшевелите нас, стариков!
— Наш братишка не хочет, чтобы мы даром лакомились медом и куропатками Милтикбая-ака! — смеясь, вставил Файзулла Ахмедович.
— Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся Милтикбай-ака, широко открывая щербатый рот и хлопая себя по коленям; на глазах у него выступили слезы. Лихо подкручивая усы, он заметил: — А по-моему, наш зять хочет извлечь из-под пласта земли золотой кувшин.
— Да, любезный, — воскликнул Амир Равнак, обращаясь к Караджану, и щелкнул в воздухе пальцами. — Вы назвали Файзуллу сына Ахмеда золотым кувшином. С чем бы вы могли сравнить меня, такого же старика?
— А вы — кувшин, наполненный золотом, — без тени улыбки сказал Караджан. — Каждое ваше стихотворение — это слиток золота. И вы их щедро раздариваете людям. Поэтому ваш кувшин не сокрыт от людских глаз и запас его неистощим.
— Браво! — воскликнул поэт и захлопал в ладоши. — Если все ценят поэзию, как вы, то я бессмертен! Благодарю. Я воспрял духом. Если позовете, не только в Чарвак, а на край земли пойду за вами!
— О-отлично! — сказал Милтикбай-ака, потирая ладони и высоко подняв графин с вином. — Мужчина, не сдержавший слова, не мужчина! За это и выпьем!
— Мир наш полон поэзии. Но для большинства она спрятана под плотным пологом скучной обыденности, привычных представлений. Вы умеете первым разглядеть ее сквозь этот полог, извлечь оттуда и показать людям в полном ее сиянии. Потому и зоветесь поэтом. Представляете, как была бы скучна жизнь без вас! — сказал Караджан.
— Не сомневаюсь, что ваши слова идут от сердца. Мне они дороже высказываний сотни критиков. Я солидарен с Оноре де Бальзаком, который вообще не жаловал литературных критиков. А наш Айбек считался с мнением только одного критика и ему первому давал читать свои произведения. А по-моему, самую верную оценку выносят сами читатели. Для меня дороже всего мнение народа.
— Наш поэт не критику не любит, а некоторых критиков, которые с одинаковым рвением учат бондаря, как делать бочки, кузнеца — как подковать осла, а поэта — как писать стихи, — поспешил вставить Файзулла Ахмедович, заметив недоумение в орлином взгляде Караджана. И, жестикулируя, произнес с выражением:
сказал о таких Шейх Саади.
— Вокруг еще немало каверзников, — согласился Караджан. — Я тоже знаю одного-двух. Но не огорчаюсь, а пытаюсь понять… К чему, например, живет вот эта муха? А есть еще и золотая муха! Горит вся… Неужели и эти твари непременно должны существовать в мире? Для чего? Может, для того, чтобы, видя их, мы постоянно были бдительны?