— Ладно, мне пора. Береги себя, сестренка. И не дури.
— И ты береги себя, братишка. Настоящих мужчин тоже не так много. — И поцеловала. Нежно, как родного, близкого, знакомого тысячу лет.
Вернувшись в комендатуру, Шопен приказал водителю проехать к границе постов, окружающих комендатуру. Коротко переговорив со старшими нарядов, поднялся на подножку «Урала» и оглянулся. Вдоль кромки минного поля саперы уже протянули ограждение, связанное из обрывков телефонного кабеля и кусков остродефицитной «колючки». На нем раскачивались свежие предупреждающие таблички на русском и чеченском языках. За ограждением, в поле, ковырялся Отец-Молодец с коллегами, устанавливая новые, только вчера полученные мины.
Шопен потер виски руками, постоял еще секунду.
— Поехали! — И хлопнул дверцей.
Словно отвечая, где-то за Северным захлопали минометы. Воздух наполнился смертоносным шелестом и тошнотворным, рвущим душу свистом.
Мы придем на могилы братишек
На периметре комендатуры шел бой. Боец в «Сфере» и бронежилете, расположившись в самом центре амбразуры и тщательно прицелившись, садил одиночными из автомата: тах! — тах!.. тах! Пулеметчик, обмотанный лентами поверх тельняшки, на манер революционного матроса, стоя на открытом пятачке, по-ковбойски — от пояса — поливал «зеленку» длинными очередями из своего ручника. Длинный Пастор, командир расчета «АГС», четко, по уставу, подавал команды наводчику, пока тот, нажав на гашетку, не заглушил его голос гулкой короткой очередью: дум-дум-дум! Через пару секунд из «зеленки» отозвались разрывы долетевших гранат: тах-х… тах-х… тах-х!
С противоположной стороны на территорию комендатуры влетел «Урал», за ним — БТР сопровождения с бойцами ОМОНа на броне.
С подножки машины на ходу спрыгнул Шопен — командир отряда, бегом направился в сторону постов, где вперебой стучали выстрелы, с сухим треском разорвалась ручная граната. Бойцы горохом сыпанули с брони, рванули вслед за ним.
— Что происходит? Прекратить огонь! Ты что, сдурел, как мишень торчишь?! — Шопен, схватив пулеметчика за шиворот, рванул его за угол кирпичного сарайчика, в укрытие. — Где противник, кто дал команду стрелять?!
— Все нормально, командир! — От стены сарайчика отделились двое в вопиюще гражданских нарядах. Джинсы, футболки. У одного на плече — профессиональная видеокамера.
Шопен, потеряв дар речи, стоял и смотрел на это явление. Наконец, задавив себя и остановив гневно заигравшие желваки на скулах, он своим обычным ровным голосом спросил:
— Кто такие?
— Телевидение. Мы тут ребят попросили поработать в кадре. Третий день в городе, ничего интересного. Спасибо, ваши помогли.
Шопен развернулся к бойцам. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу и понурив головы.
— Кто дал команду?
Молчание.
— Мой зам в курсе?
— Так точно.
Долгая пауза повисла в воздухе предгрозовым разрядом. Даже задиристый, разбитной наводчик «АГС» подтянулся, ожидая, что же сейчас произойдет.
— Хорошо, идите!
Дружный облегченный вздох вырвался из десятка молодых могучих легких.
— Да нам бы надо еще… — начал один из телевизионщиков.
— Вам нужно, чтобы шальной пулей кого-нибудь завалило в результате вашей клоунады? Чтобы сюда через час десяток комиссий понаехали разбираться, кто нарушает приказ командующего гарнизоном, открывает огонь без разрешения? Чтобы опять местные шум подняли! Мы только-только с ними отношения наладили. Вы же (с нажимом на «вы») вещаете, что мы на мирной российской территории конституционный порядок наводим. Что здесь войны нет. Так какого… — Шопен еле сдержался, — вы нам ее здесь устраиваете?! Вон, полюбуйтесь — уже делегация идет!
И точно: от крайних домов частного сектора неспешно шли несколько стариков в папахах, один опирался на посох. Впереди бежал молодой парень, размахивая руками и что-то крича.
— Но ваш заместитель…
— Вот вместе с ним на пару теперь и объясняйтесь. Пастор!
— Я!
— Найди зама, я жду его в штабном кубрике.
Минут через десять из штабного помещения в расположении ОМОНа, выполнявшего заодно и роль столовой, вышел заместитель Шопена. Тяжко вздохнув, он классическим российским жестом полез было в затылок, но, заметив насмешливые взгляды бойцов, резко опустил руку и с разобиженным видом пошел на выход — покурить, успокоиться.