Шопен развернулся и решительно зашагал к комендатуре. В дверях он столкнулся с помощником коменданта по тылу. Тот вел, обняв за талии, сразу двух телевизионщиков и весело приговаривал:
— Так, ребятки, сейчас для тренировки махнем по соточке, а за ужином уже — как следует.
— Тезка, где комендант? — озабоченно спросил Шопен.
— У себя, а что?
— Что-то мне не нравится…
Серия разрывов легла перед сидящими на улице офицерами, расшвыряла их в стороны. Совсем близко, из кустов, из-за стоящей в сотне метров старой, разбитой кочегарки хлестанули автоматные очереди.
Ошалевшие, обезумевшие от вида вздыбившихся разрывов бамовцы разбегаются кто куда. Один, в полной панике, мчится в сторону постов, прямо на «зеленку», на тех, кто стреляет в него и его товарищей. Но в тот момент, когда он с легкостью перепуганной антилопы проскакивает над окопом, чья-то мощная рука на лету подлавливает его за ногу и сдергивает вниз, в укрытие. Двое перепуганных мальчишек, наоборот, замерли, как в столбняке, в самом центре двора. Пробегающий мимо собровец хватает их за шиворот и, словно котят, вбрасывает за обложенную мешками с песком бочку с водой.
В углу территории комендатуры, подальше от «зеленки» — туалет. Сооружение нехитрое — ров, накрытый досками и огороженный заборчиком. На заборчике нарисованы большая буква «М», задница в прицеле и надпись: «Браток, будь точен!» Вот по этому-то рисунку и приходится автоматная очередь. Из-за заборчика выскакивает боец. Щека вспорота отколовшейся щепкой, штаны спущены наполовину, в руках — незастегнутый ремень. Вторая очередь взбивает фонтаны пыли прямо у него под пятками, но он гигантскими прыжками, вприсядку проскакивает добрых двадцать метров и влетает в спасительную дверь, распахнутую друзьями.
С первыми разрывами стоявшие на постах омоновцы и собровцы среагировали почти мгновенно: изо всех стволов ударили по краю «зеленки». Небольшая группа под прикрытием огня товарищей кинулась к упавшим, выхватила их из-под очередной серии черных смертоносных клубков. Кого на спине, кого волоком — вбросили в коридоры комендатуры, тяжко дыша, попадали на пол, прислонившись к стенам.
Мимо них, горохоча тяжелыми ботинками, пронеслась группа резерва. В руках — автоматы, пулеметы, коробки с запасными лентами. За спинами — по две-три «Мухи». «Разгрузки» до отказа набиты боеприпасами для себя и для тех, кто только что по «зеленке» отстрелялся. Через запасной вход, прикрытый стеной мешков с землей, вынырнули на улицу. Сквозь черные султаны, сквозь струи трассеров рванули врассыпную, к постам. К братишкам.
И пошла бойня!
Раненых в спальное помещение перенесли. Двое — тяжелые. Их на кровати уложили. Трое, исполосованные поверхностными ранениями, кряхтя, камуфляж стаскивают, шальными от шока глазами кровавые дорожки на собственном теле рассматривают. Еще двое стоят, покачиваясь, трясут головами, пытаются звон от контузии из ушей вытряхнуть. Айболит и все свободные от боя друзьям помогают: кровавое тряпье срезают, промедол колют, раны перевязывают.
В одной из комнат — телевизионщики.
Молодой, коротко стриженный крепыш в туго натянутой на груди камуфляжной футболке, сидя на ящике из-под патронов и держа в руке микрофон, раза три подряд, под аккомпанемент автоматных очередей, пытается начать репортаж:
— Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозного…
Грохот разрывов, сверху сыпется что-то, репортер вжимает голову, снова начинает:
— Наша съё…
— Ё… твою мать, — как бы заканчивает его фразу ворвавшийся боец, — засел, падла, в кочегарке, из-за кирпичей не выковырнешь, «Муху» дайте!
— Лучше «Шмелем» зажарить! — отзывается другой, стоя на коленях недалеко от журналистов и разрывая полиэтиленовую упаковку огнемета.