Все, проскочили. Теперь они домами прикрыты.
«Уазик», скорость не сбрасывая, дальше помчал. Удачи тебе, брат! Живи!
А Винни сейчас назад пойдет, своих ребят выводить.
— Внимание, выходим под «Уралом».
Снова громадина железная задним ходом, как в автошоу, шпарит. В правом зеркале на миг Пуховы глаза высверкивают. Не влево смотрит, где смерть его пасет, а на ребят: как бы не сбить кого, если поторопится к машине рвануть.
Вот они, материализовались. Каждый левой рукой за борт зацепился, в правой — оружие, как учили. И пошел «Урал», боком своим людей прикрывая. Чешут бойцы, еле земли касаются. Скорость машина задает, твое дело — ноги вовремя переставлять, не сбиться, под товарища не рухнуть.
Выскочили из тира. Теперь в машину — и ходу.
Винни шлем с головы сбросил, пот — ручьями по лицу. Вспотеешь тут!
Поднимаюсь на подножку, последний взгляд в кузов — все? Домой!
Да только сзади — крик умоляющий.
Что такое? Нанялись тут все руками махать? Двое стоят на коленях, жестами к себе зовут. А сами — в центре пятачка. Если вся площадка — тир, то это место — десятка на центральной мишени.
Ага, щас! Если мы так вам нужны, гребите сюда сами.
— Помогите, тут раненый!
Точно, за ними третий лежит. Мне его поза еще в начале суеты всей этой не понравилась. Теперь вижу, почему. Одна нога в голени пополам переломлена и под немыслимым углом торчит, так, что пятка почти коленки касается. Лужа черная из-под ноги ползет. Здорово его жахнуло. Если не помочь мужику, кончится через пять минут — от шока болевого и потери крови. А как помочь?
— Несите сюда!
— Нельзя нести, нога оторвется!
Вот, блин, история. Ну его на хрен, башку из-за него подставлять! Только высунься — пулю схлопочешь. Если боевики не ушли, точно сейчас на живца пасут. А бросить как? Человек ведь. Живой. Пока.
Эх, мамочка! Ангелы-хранители мои! Вывозите, родимые!
— Прикройте!
Вздохнул, и как в воду ледяную…
Теперь я знаю, что видит и что чувствует хирург во время рискованной операции. У меня процесс несложный, но обстановочка… Одни чеченцы подползли, помогают. А другие — очередь над головой свистанули. Слишком высоко. Своих отгоняют?
В ответ наша «СВД» ударила, и «Калашников» короткую очередь отсек. Это — Мак-Дак сработал: у него автомат с оптикой.
Раненый шепчет:
— Не надо, уезжай!
— Молчи, дыши ровно!
Один чеченец возле меня не выдержал, вскочил, кулаком машет, кричит что-то по-своему. Голос звонкий, воздух тихий, далеко слышно, наверное.
Все, не отвлекаюсь. Весь мир в узкий пятачок сжался, как ночью в луче прожектора. Перед глазами — ноги бедолаги этого. Та, что в голени перебита, на скрученных рваных мышцах и коже растянутой держится. Розовая кость из мяса сантиметров на пять торчит. Костный мозг сгустком свисает. Надо расправить, соединить. Боль ведь адская…
Первым делом — жгут, под колено. Кровь хлещет, как из спринцовки. Хорошо, рукава закатаны, а то стирать замучишься.
Теперь — промедол. Колпачок шприц-тюбика довернуть, мембрану пробить. В мышцу, прямо через брючину. Черт! Неудачно как! Бедро в судороге, словно каменное. Пол-тюбика ввел, и игла сломалась.
— Промедол мне!
Сбоку рука появляется. Белый тюбик в ней. Второй укол.
Перед глазами второй жгут выныривает. Его — выше колена.
— Так, терпи!
Ногу развернуть, кость в мясо уложить, концы свести. Нет, простой повязкой не закрепишь.
— Шину бы!
Треск рядом. Под руку дощечки от пивного ящика подныривают. Отлично! Теперь на сквозную рваную рану — с двух сторон — бинты стерильные. На них — шины, сверху — еще бинты. Есть.
На второй ноге — пятка вдребезги. Сухожилия торчат, кость розовеет. Делаем все по новой. Только без промедола. Наркотик уже действует. Обмяк мужик.
Но силен! Лет сорок — сорок пять, крепкий, как дуб. Другой бы на его месте либо отключился, либо на крик изошел. А этот только зубами скрипит да тяжко так выговаривает: