На военную базу в Моздоке стекались новости, как официальные, в виде информационных сводок Минобороны, так и неофициальные – те, которые приносили «счастливчики», побывавшие в Чечне. Съемочные группы официальных телеканалов периодически покидали аэродром на военных вертолетах, чтобы увидеть и отснять армию, продвигавшуюся к Терскому хребту. Остальные отчаянно им завидовали, заискивали перед пресс-службой и пили водку с полковниками, контролирующими журналистов. Мне, не пьющей водку и не ругающейся матом, не было места в пресс-службе. А слушать рассказы телевизионщиков, вернувшихся с передовой, порой было просто невыносимо.
К ноябрю на базе не осталось ни одной съемочной группы, которую я не просила бы взять меня с собой в Чечню.
– Я буду носить штатив, только возьмите, – упрашивала я.
Мне отвечали, что взяли бы, но пресс-служба будет против, а портить отношения с ней нельзя. Возглавлявший тогда пресс-службу полковник Фирсов из Минобороны, кажется, поставил себе цель – ни за что не выпустить меня с территории военной базы. То ли его не устраивал мой статус стрингера, то ли просто то, что я женщина.
Помогли ребята с телевидения Северо-Кавказского военного округа – корреспондент Слава Алимичев и оператор Дима Олиференко. Видя, что я каждый день бьюсь лбом о стену, Слава как-то сказал:
– Завтра приходи на базу пораньше, борт идет на Терский хребет. Мы тоже летим. Попробуешь с нами.
в шесть утра я была на аэродроме. Полковника Фирсова здесь не было, и это был хороший знак. Зато были человек десять журналистов центральных телеканалов, и это было явно не в мою пользу: вертолет МИ-8 может взять на борт от силы 20 пассажиров, а учитывая, что с нами летели еще военные, мои шансы улететь сокращались. Пресс-секретарь командующего Западной группой войск Натиф Гаджиметов, запрыгивая в вертолет, сказал:
– Тебя не возьму. Там холодно, грязно и спать негде, а летим с ночевкой.
– Ну, солдаты где-то же спят! – в отчаянии сказала я.
Гаджиметов только усмехнулся:
– Места на борту все равно нет.
– Да у нее выдержки побольше, чем у тебя, – вступились Слава с Димой. – А место ей найдем.
И я полетела – да здравствует журналистская солидарность!
В тот первый мой вылет мы оказались на позициях Западной группы войск на Терском хребте поздно вечером. Оказалось, что это уже не совсем передовая, потому что войска ушли дальше, заняв Ачхой-Мартан и застряв под ожесточенно сопротивляющимся Бамутом, но ставка командования располагалась здесь, на хребте, и генерал Шаманов в этот день был здесь же.
– Сегодня спать, а завтра провезем вас по позициям, покажем, как они тут от нас оборонялись, – сказал Гаджиметов.
Нас устроили в огромной палатке, где уже жили человек десять солдат. Посреди палатки стояла буржуйка, в нее подкладывали дров и поливали их соляркой – горело хорошо, но дышать было просто невыносимо. Вместо кроватей был большой и длинный, сколоченный из досок, топчан, и на нем предстояло разместиться и хозяевам палатки, и гостям. Я растерялась, только сейчас поняв, что имел в виду Гаджиметов, говоря о том, что спать негде. Друзья меня успокоили.
– Ляжешь между мной и Димкой, – сказал Славка, – в обиду не дадим.
Не то чтобы я боялась кого-то в этой палатке. Просто до сих пор подобная ситуация показалась бы мне абсурдной.
Еще более абсурдным показалось бы приглашение генерала Шаманова, полученное мной, никому не известным стрингером, в то т же вечер. Дело в том, что интервью с командующим группой войск «Запад» добивались все прилетевшие со мной телевизионщики. Но генерал – видимо, в силу природной скромности – сказал, что не готов к общению с телевидением и согласен встретиться только с газетчиками. Из газетчиков была только я, и Натиф Гаджиметов, весело ругаясь и называя меня хитрюгой, повел к генералу.
Это был мой первый эксклюзив.
Генерал ужинал в своем кунге. Этот кунг отличался от остальных – две комнаты, ковер на полу и хорошо сервированный стол.
– Ребенок, – сказал Шаманов удивленно. – Тебя кто сюда пустил?
– Вот, Владимир Анатольевич, это и есть единственный товарищ из газеты, – улыбнулся Натиф.
Я, страшно робея и сразу забыв все придуманные впопыхах вопросы, включила диктофон. Чтобы собраться с мыслями, спросила первое, что пришло в голову: почему генерал так популярен в войсках? На позициях его называли «батей», офицеры его боялись, но знали, что своих он никогда не сдаст, и поэтому уважали.
– Я не «ястреб» и не мессия. Я – простой русский генерал, и мне приятно, когда на позициях меня узнают солдаты, – сказал Шаманов. – Не убегают, не прячутся, а улыбаются. Это высшая награда. А почему это происходит, я никогда не задумывался. Наверное, жизнь выработала во мне что-то, что близко моим солдатам. Ведь я сам из крестьянской семьи, нас было шестеро детей, и жизнь познал очень рано.