– Я сделал их для студента-медика из Сент-Томаса, – объяснил Донателли все еще хриплым, сдавленным голосом. – Он делает вскрытие, а я зарисовываю.
– А зачем художнику, ставшему открытием высшего общества, подрабатывать набросками для анатомического театра?
– Я начал делать их ради дополнительного заработка, когда еще рисовал декорации для театра. И продолжаю потому, что это помогает мне научиться лучше передавать формы человеческого тела. Я не единственный художник, который изучает трупы. Посмотрите на Фрагонара.
Себастьян отвернулся от кровавых рисунков.
– Где вы находились вечером того дня, когда была убита Рэйчел Йорк?
Увиденное могло послужить оправданием покупки женских трупов, но и только.
Итальянец выкатил глаза.
– Я? Но… Но ведь вы же не думаете, что это я убил Рэйчел?
Себастьян продолжал сверлить итальянца жестким взглядом.
– Где?
– Да здесь же, конечно. Работал.
– Кто-нибудь был с вами?
Итальянец стиснул зубы.
– Нет.
Себастьян застыл. Его внимание внезапно привлек небольшой холст. Эскиз картины побольше, набросок к семейному портрету. На нем живописец изобразил мужчину и трех женщин разного возраста. Мать семейства сидела в центре. Она была худой, морщинистой и согбенной годами, но глаза ее по-прежнему горели такой решительностью и гордостью, что она совершенно затмевала женщину, стоявшую слева от нее, – бледную, с невыразительным лицом. Той было около пятидесяти, и она явно была женой мужчины с портрета. По другую сторону находилась дочь, девушка лет двадцати, некрасивая, с каштановыми волосами. Она смотрела на что-то за пределами картины, словно отделялась таким образом от прочих. И над всеми ними возвышался, раскинув руки, словно закрывая женщин крыльями, большой широколицый мужчина цветущего вида с пронзительными глазами. Себастьян узнал Чарльза, лорда Джарвиса.
Он поднял взгляд. Художник нервно поглядывал на него.
– Вы писали портрет семейства Джарвисов?
– Это эскиз. Сам портрет закончен прошлой весной.
– Когда вы все еще рисовали театральные декорации?
Донателли вздрогнул.
– Лорд Джарвис известен как щедрый меценат, поддерживающий молодых художников. Именно он ввел меня в свет.
Себастьян вернулся к семейному портрету. Какая-то мысль билась на грани его сознания, но, когда он попытался уловить ее, она улетучилась бледной насмешливой химерой и исчезла совсем.
Все еще держа пистолет в руке, Себастьян пошел вдоль комнаты, рассматривая различные холсты, поставленные к стене, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, что помогло бы связать вместе странные, оборванные нити жизни и смерти Рэйчел Йорк.
Внезапно он остановился перед потрясающим портретом молодой женщины. Ее руки были связаны над головой, обнаженное тело корчилось в агонии, глаза обращены к небу, словно она молила о милосердии. Присмотревшись, Себастьян понял, что это Рэйчел, только моложе. Намного моложе.
– Это ведь Рэйчел Йорк, верно? Только подросток.
Джорджио Донателли смотрел не на холст – на него.
– Это вы приходили ко мне в пятницу как торговец. Вид у вас был другой, только черты лица те же самые. – Он нахмурился. – Тогда вы тоже спрашивали о Рэйчел. Зачем?
Себастьян мог дать ему десяток разных ответов. Но он предпочел правду.
– Потому что я пытаюсь найти того, кто ее убил.
– Мне сказали, что это известно. Некий виконт Девлин.
– Девлин – это я.
Себастьян не знал, как отреагирует на это его собеседник. Донателли посмотрел на пистолет Себастьяна, который все еще был в его руке, затем отвел взгляд, кивнул, словно сам пришел к такому же выводу.
– Рэйчел иногда разговаривала со мной, – сказал он, показав головой на холст, – когда я писал ее. Она рассказывала мне о своей жизни, о том, как впервые приехала в Лондон. И о том, что было прежде. Ее рассказ дал мне идею этой картины.
– Жизнь в Ворчестершире?
Глаза Донателли потемнели и запылали гневом.
– Ей было всего тринадцать, когда ее отец умер. Мать покинула этот мир задолго до мужа, и у Рэйчел не осталось никаких родственников, которые согласились бы приютить ее. Потому девочку взяли на содержание прихожане и продали в служанки. – Он шумно вздохнул, отчего его ноздри затрепетали, а грудь поднялась. – Тут так принято. Вы, англичане, умеете гладко говорить, смотрите свысока на американцев и рассуждаете о греховности и бесчеловечности работорговли. А сами продаете в рабство собственных детей. – Он замолк. – Ее продали старому жирному торговцу и его жене. Эта баба была сумасшедшей. Больной на голову. Она привязывала Рэйчел к столбу в подвале и била ее кнутом.