— О, боже… — Бриан закрыл лицо руками. — А потом?
— А потом менестрель спел несколько душещипательных романсов, ты даже пустил слезу — продолжал Фрон де Беф, заканчивая свой завтрак и отрезая себе кусок пирога с ягодами — Но потом, слава богу, Филипп прекратил это завывание и мы стали петь походные песни, те самые, которые мы пели в Палестине. А потом было весело. Сэр Морис и братья Мальвуазены стали танцевать. А я забрал себе обоих красоток, раз тебе они пришлись не по вкусу.
— Почему я ничего не помню? — Бриан потирал виски, голова не переставала болеть, а внутри играл какой-то странный диковинный марш, которого храмовник никогда раньше не слышал.
— Видимо, следующий кувшин был с чем-то другим — заключил Реджинальд, наливая себе молока и заедая все это соленым кренделем.
— А что было после? — Бриан моргая поглядел на своего друга, ожидая, что все, что он до этого услышал, было всего лишь предисловием.
— Ты заснул. Вот прямо здесь — кивнул Реджинальд, накладывая в миску, стоящую рядом, свежее жаркое, которое принес хозяин заведения.
— Что? Неужели вот здесь? — глаза Бриана расширились, он с ужасом оглядел то самое место, где провел ночь.
— Ну, да — опять кивнул Фрон де Беф, посыпая жаркое луком и другими нарезанными травами. — Это еще ничего, вон, де Браси до сих пор не знает, где он — на том свете или на этом.
Реджинальд указал увесистой костью с большим куском мяса на оной на ползущего через весь зал в таверне де Браси, который уже проснулся и что-то искал, но все никак не мог подняться на ноги.
— Благодарю тебя, сэр Реджинальд. Дальше можешь не продолжать. Пожалуй, я пойду на воздух — ответил Бриан, покосившись на де Браси и жующего бодрого, как ни в чем не бывало, Реджинальда.
— Зря ты так, хорошо посидели. Да, свежий воздух тебе явно пойдет на пользу. — кивнул Фрон де Беф, допивая до конца кувшин с молоком.
Бриан помотал головой и вышел вон из таверны.
С тех пор прошла неделя, потом еще одна. Бриан и Альберт де Мальвуазен вернулись в обитель Темплстоу. Но грустные мысли не отпускали влюбленного Буагильбера. Ни молитвы, ни посты, а также охота и пиры в замке Мальвуазена старшего — ничего не могло вытравить из его памяти Ребекку.
Не раз он проклинал себя за то, что не поплыл следующим кораблем за ней, наплевав и презрев орденский устав. Бриан не находил себе покоя. Ночи его были тяжки — горячее воспаленное воображение рыцаря рисовало ему ее глаза, нежные руки, которые прикасались к нему. Жестокая память возвращал его к тем самым моментам, когда он был ранен, а девушка лечила его. Лишь тогда храмовник был по-настоящему счастлив, ощущая ее рядом, даже тогда, когда она просто глядела в окно, задумавшись о чем-то своем.
Филипп Мальвуазен оказался прав — Буагильбер был слишком испорчен для такого возвышенного благородного создания как Ребекка. Она никогда не полюбит его, а он никогда не сможет ее забыть.
Прошло еще несколько недель. Бриан пропускал мессы одну за другой, некоторые из братьев думали, что их храбрый командор болен, но это было отнюдь не физическое недомогание. Альберт Мальвуазен старался хоть как-то развеселить своего собрата и друга, каждый раз приглашая его на охоту в замок его старшего брата, но знакомые места еще больше напоминала Бриану о проведенных днях вместе с Ребеккой. От этого грозный рыцарь впал в еще большую тоску и слонялся по саду у Филиппа, словно тень или призрак, наводя ужас на слуг и оруженосцев.
Так прошел другой месяц.
Спустя еще месяц, когда осень окончательно вступила в свои права, к берегам Англии приплыл корабль с заморскими купцами, которые везли диковинные товары со всего света. А спустя еще две недели, они привезли в Йорк. Дождь моросил все чаще, а иногда становилось так холодно, что многие жители ворчали на резкое похолодание, будто уже наступила зима.
Исаак со своей дочерью Ребеккой прибыл на этом самом корабле, они были приглашены на венчание Уилфреда и Ровены. Но Исаак прибыл в Йорк не только за этим. Оставались кое-какие незаконченные дела, а также ему нужно было вернуть деньги, которые он ссудил нескольким норманнам. Из Йорка до Ротервуда было два дня пути, а само венчание было еще через неделю. Поэтому Исаак с дочерью остановились в своем прежнем доме. Его еще не успели продать, а сам еврей по непонятным причинам медлил.
— До свадьбы еще целая неделя, мы успеем навестить их, Ребекка — говорил Исаак, как можно искуснее стараясь скрыть внутреннее странное волнение. Мысли его занимала отнюдь не предстоящее торжество.
— Я думала, мы через несколько дней поедем в Ротервуд? — Ребекка внимательно поглядела на отца, тот что-то не договаривал и старался скрыть от дочери причину его истинного волнения.
— Конечно, мы поедем в Ротервуд, наши друзья нас очень ждут, но сначала, мне необходимо уладить одно очень срочное и важное дело, Ребекка — уклончиво ответил Исаак, но его волнение выдавали его трясущиеся руки — на какое-то время тебе придется пожить одной в доме. Пока я не вернусь.
— Отец, что случилось? Что происходит? — Ребекку насторожило взволнованное и странное поведение ее отца — Ты как-будто хочешь скрыть от меня что-то очень неприятное.
— Нет, дочка — отвечал еврей, улыбаясь и кое-как унимая дрожь — Просто дороги здесь не очень-то безопасны, сама знаешь не понаслышке. Вот почему тебе лучше остаться здесь, в нашем доме и дождаться моего приезда. Это не займет много времени, обещаю. А потом, мы вместе отправимся в Ротервуд и отпразднуем свадьбу наших друзей.
— Ты пугаешь меня, отец — Ребекка подошла к нему и обняла — Ты действительно ничего не хочешь мне рассказать?
— Что ты, дитя мое, — Исаак снова улыбнулся -Ничего страшного, просто есть неотложные дела, требующие лишь моего присутствия, тебе не о чем волноваться. Я всего лишь немного взволнован от того, что мы снова вернулись в наш дом, ведь с ним связано столько воспоминаний, а мое старое сердце хранит все с самого начала, с самого первого камня, который был заложен в фундамент. Все от начала до нашего отъезда.
Он обнял дочь и крепко прижал ее к своей груди. Исаак не хотел тревожить Ребекку и говорить какое опасное дело он затеял — не все его должники с радостью были готовы вернуть ему долг, а некоторые ставили условия и Исааку, чтобы не разориться, приходилось соглашаться. Но в этот раз, все было слишком опасно — Исаак знал куда, к кому и зачем он едет. Он не мог подвергать столь большому риску свою единственную дочь.
Через день Исаак отправился в путь, а Ребекка осталась хозяйничать в доме одна. Несколько слуг и наемная охрана уехали вместе с Исааком. Чтобы не тяготиться недобрыми мыслями, она решила проветриться и прогуляться по городу. Ребекка догадывалась, что отец что-то скрывает, но не хочет об этом говорить, стараясь оградить ее от всего дурного.
Йорк в те времена представлял собой крупный город, куда стекались торговцы со всех концов света. Здесь было полно разношерстного народу, а также простых зевак, да прощелыг и прохвостов на любой манер.
Ребекка заперла дом и пошла к рыночной площади, намереваясь понаблюдать за соревнованиями стрелков, которые проводили каждую неделю — здесь можно было выиграть все, что угодно — от простого мешка с зерном, до чистокровного жеребца. Когда Ребекка была еще маленькой, она часто убегала к рыночной площади, чтобы полюбоваться этими отчаянными мастерами стрельбы — ее поражали те умения и ловкость, с какими выступали в состязаниях местные лучники, а также йомены, да и как многие поговаривали, лихие вольные стрелки — намекая на принадлежность некоторые умельцев, к разбойникам, которые водились в местных лесах.